Потом пришло письмо из Лондона: Эдмунда задержали, его ждал суд.

— Ты будешь настаивать на наказании? — Спросила Аурелия,положив руку ему на плечо.

— Он предал меня, — сказал Грейсон. — Он должен ответить.

— Он твой брат.

— Да, — ответил он. — И это делает его предательство ещё более горьким.

Аурелия взяла его за руку и не отпускала ещё очень долго…

*****

Наконец наступил день отъезда.

Сэр Ричард, закутанный в пледы, сидел в кресле, которое слуги осторожно несли вниз по

лестнице. Аурелия стояла у окна в своей комнате.

— Ты будешь скучать по этому дому? — спросил Грейсон, подходя к ней.

— Нет, — ответила она. — Хотя я здесь и не жила, но мне кажется здесь было слишком много

боли.

— Хорошо. У тебя в любом случае есть новый дом.

Аурелия повернулась к нему, и в её глазах он увидел ту самую искру, которая заставила его

полюбить её.

— Наш дом, — поправила она.

— Наш дом, — согласился Грейсон.

Они спустились вниз, где их ждала карета.

Карета тронулась, и Грейсон почувствовал, как его плечо перестало напрягаться. Не от того,

что боль ушла, она всё ещё ныла, а от того, что дом, серый, промозглый, полный ненависти и

лжи, наконец оставался позади. Он смотрел в окно на снежные поля, на голые деревья, на

низкое небо, и думал о том, как легко дышится, когда знаешь, что домой.

— Ты молчишь, — нарушила тишину Аурелия.

— Думаю, — ответил Грейсон, не оборачиваясь.

— О чём?

— О том, что я не хочу больше никуда ехать. Ни в Лондон, ни в Бат. Я хочу остаться в нашем

поместье. Хотя бы месяц.

Она усмехнулась, и он услышал в этой усмешке не насмешку, а что-то тёплое.

— Месяц? Ты выдержишь неделю, и начнёшь рваться в парламент.

— Возможно, — согласился он. — Но сейчас я хочу просто лежать. На диване. С тобой.

— Лежать на диване скучно.

— Рядом с тобой, нет.

Аурелия не ответила, только сжала его руку. Грейсон наконец повернулся к ней. Её лицо было

спокойным, без той насторожённости, которая жила в нём все эти недели. Он подумал, что

впервые видит её по-настоящему расслабленной.

— Ты знаешь, — сказал он, — когда я был маленьким, я терпеть не мог ездить в карете. Меня

укачивало, и я плакал, пока отец не начинал рассказывать истории.

— Какие истории? — спросила она.

— Про рыцарей. Про драконов. Про то, как он победил в дуэли французского графа.

— Он правда побеждал на дуэли?

— Не знаю, — признался Грейсон. — Может быть он придумывал. Мне нравилось слушать.

— Расскажи и мне эту историю, — попросила Аурелия .

Он немного помолчал прежде чем ответить.

— Хорошо. Только обещай не заснуть.

— Не засну, — сказала она, устраиваясь поудобнее.

И Грейсон начал рассказывать. Но не про рыцарей и драконов, а про то, как впервые увидел её

в гостиной леди Джерси. Про то, как она стояла у колонны, тихая и печальная, и как он понял,

что должен подойти. Про то, как она сказала: «Я боюсь, что вы разочаруетесь во мне». Про то,

как он не послушал.

— Ты не разочаровался? — спросила Аурелия, когда он закончил.

— Я разочаровался в себе, — ответил он. Но не в тебе.

Она поцеловала его в щёку, и они замолчали.

За окном падал снег. Грейсон смотрел на него, и ему казалось, что мир стал чище. Не потому,

что снег белый, а потому, что ложь, наконец, осталась позади.

Карета въехала в ворота поместья, когда уже смеркалось. Сэр Ричард, уставший с дороги,

сразу попросил проводить его в комнату. Старая нянька повела его наверх, и Грейсон остался с

Аурелией в холле.

— Ты голоден? — спросила она.

— Да, — сказал он. — Но сначала я хочу выпить.

Она посмотрела на него с сомнением.

— Твоя рана…

— Не болит, — перебил он. — И я обещал тебе, что больше не буду пить много. Один бокал,

Аурелия. Для настроения.

Она вздохнула, но не стала спорить.

Они прошли в гостиную, где Харрис уже зажёг камин. Грейсон сел в кресло, Аурелия, рядом на

диван. Дворецкий принёс бокалы и графин с портвейном.

— Ты уверен? — спросила она.

— Абсолютно, — ответил Грейсон, наливая себе напиток.

Он сделал глоток. Вино было тёплым, терпким, и он почувствовал, как тепло разливается по

телу.

— Знаешь, — сказал он, — я думал, что счастье-это когда всё правильно. Когда нет ошибок,

нет сожалений. Когда ты знаешь, что сделал всё, что должен.

— А теперь? — спросила она.

— А теперь я думаю, что счастье это когда ты можешь ошибаться, но тебя всё равно прощают.

Она встала, подошла к нему, села на подлокотник.

— Ты не ошибался, — сказала она. — Ты просто не знал.

— Теперь знаю, — ответил он.

Она поцеловала его, и в этом поцелуе не было страсти, только усталость и облегчение. Как

будто они оба наконец могли выдохнуть.

Он поставил бокал, взял её за руку.

— Пойдём, — сказал он.

— Куда?

— Спать. Я устал от этого дня.

Она улыбнулась.

— Ты становишься старым, ваша светлость.

— А ты становишься наглой, ваша светлость.

Они поднялись наверх, и Грейсон, ложась в постель, чувствовал, как её тело прижимается к

его спине. Она обняла его, уткнувшись носом в затылок.

— Ты не будешь задавать мне вопросы? — спросила она.

— Какие?

— Про другую жизнь. Про Москву. Про всё.

— Буду, но не сейчас, — ответил он. — Сейчас я просто хочу спать.

— А завтра?

— Завтра я буду любить тебя. А вопросы подождут.

Она ничего не сказала. Только вздохнула и закрыла глаза.

Грейсон смотрел на огонь в камине, слушал её дыхание и думал о том, что дом, это не стены.

Это когда ты просыпаешься и знаешь, что не один.

Он закрыл глаза и уснул.

Глава 20

Прошло два месяца после нашего возвращения в Блэквуд-Холл.

Зима стояла на редкость мягкая. Снег падал почти каждый день, но не лютый, не колючий, а

пушистый, тихий, укрывающий сад и поля белым покрывалом, из-под которого кое-где

проглядывала тёмная земля. Дом дышал теплом. Во всех каминах горел огонь, и даже в самых

дальних коридорах воздух был сухим и уютным. Я привыкла к этому дому, к его запахам, к его

звукам, к тому, как по утрам просыпалась в объятиях Грейсона и чувствовала, что я дома.

Я стояла у окна в гостиной, глядя, как за стеклом кружатся медленные снежинки, и

чувствовала, как внутри поднимается что-то новое. Не только любовь к этому человеку, который

сидел за столом и читал письма. Не только благодарность за то, что я здесь, что я жива, что

у меня есть будущее. А что-то ещё. Тёплое, почти пугающее в своей неизбежности.

Грейсон поднял голову от бумаг.

— Ты стоишь у окна уже час. Что ты там видишь?

— Снег, — ответила я, не оборачиваясь.

— И что в нём такого?

— Он белый и чистый. Он укрывает всё, что было до. Грязь, уродство, зиму. А весной растает,

и останется только чистая земля.

Грейсон отложил письма.

— Ты становишься поэтичной. Это не похоже на тебя.

Я наконец обернулась.

— Просто я думаю.

Грейсон поднялся и подошёл ко мне. В его взгляде мелькнула тревога.

— Ты бледна. И ты не притронулась к завтраку.

— Я не хочу есть, — ответила я, хотя внутри всё переворачивалось при одном упоминании о

еде.

— Ты всегда хотела есть. Ты говорила, что я должен есть, потому что я растущий мужчина. Что

скажешь теперь?

— Теперь я скажу, что ты становишься навязчивым. И что я не голодна.

— Ты не голодна уже три дня. Это не похоже на тебя.

Я смотрела на Грейсона и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не страха, не тревоги,

а чего-то другого. Я ждала этого момента несколько дней, хотела убедиться. Моё тело

подсказывало мне что-то новое, незнакомое. Тошнота по утрам, лёгкая усталость, странная