его и улыбнулся.

— Ваша светлость, — произнёс художник с ленивой, почти издевательской грацией, не торопясь

убирать руки с талии Аурелии. — Какой приятный сюрприз. Мы с невестой как раз обсуждали, как

ей повезло с будущим мужем.

Аурелия отшатнулась. Её лицо стало белым как мел. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но

не издала ни звука.

Грейсон смотрел на неё. Он ждал. Он ждал объяснений. Ждал, что она скажет: «Это не то, что

вы подумали». Или: «Он заставил меня». Или: «Я не хотела». Он был готов поверить. Он был

готов простить, если бы она сейчас упала перед ним на колени и сказала правду.

Она не сказала ничего.

Она стояла, опустив глаза, и молчала.

— Не волнуйтесь, — продолжил Фэрбенкс, поправляя свой сюртук. — Я всего лишь заканчивал

портрет. Аурелия позировала так… Воодушевлено, что я не мог не попросить её задержаться ещё

на несколько минут. Клянусь, ничего предосудительного.

Он улыбался. Эта улыбка была хуже любой пощёчины. Хуже плевка в лицо.

Грейсон перевёл взгляд с художника на будущую жену. Она стояла, вцепившись пальцами в юбку,

и дрожала. Дрожала мелкой, нервной дрожью, которую невозможно было подделать. Но она не

подняла глаз. Не сказала ни слова в свою защиту.

— Убирайтесь, — произнёс Грейсон. Голос его был ровным. Слишком ровным. Он сам не узнал

этого голоса. — Убирайтесь вон, мистер Фэрбенкс. И если вы когда-нибудь приблизитесь к моей

жене или к моему дому, я пристрелю вас как бешеную собаку.

Художник поклонился. С насмешливой, отвратительной грацией. И вышел, не оглядываясь.

Они остались вдвоём.

Грейсон сделал шаг к ней. Она вздрогнула, но не отступила. Она стояла, вжав голову в плечи,

и ждала.

— Посмотрите на меня, — приказал он.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы. Настоящие. Горячие. Они текли по её щекам, и она не

вытирала их.

— Завтра свадьба, — сказал он. — Вы выйдете за меня замуж. Вы будете носить моё имя. Вы

будете спать в моей постели. Вы будете рожать моих детей. Но знайте, Аурелия. Я никогда не

прощу вам того, что я увидел. Никогда.

Она открыла рот. Она хотела что-то сказать. Он видел это по тому, как дрожали её губы, как

судорожно вздохнула её грудь.

— Я…-начала она.

— Молчите, — оборвал он её. — Я не желаю слышать ваших оправданий. Вы сделали свой выбор. Я

сделаю свой.

Он развернулся и вышел. Он не хлопнул дверью. Он закрыл её за собой медленно, аккуратно,

как закрывают гроб.

******

Церемония состоялась в полдень.

Аурелия была в белом. Она была прекрасна. Бледная, как статуя, с красными от слёз глазами,

которые она тщательно припудрила. Грейсон смотрел на неё, когда она шла к алтарю, и

чувствовал только холодную, ледяную ярость, которая сковала всё его существо.

Он произнёс свои клятвы. Она произнесла свои. Её голос дрожал, но она не заплакала.

Он поцеловал её после церемонии. Коротко. Формально. В щёку, как целуют тётку, которую не

выносят, но с которой вынуждены поддерживать приличия.

А потом, прямо в церкви, он повернулся к ней и сказал так, чтобы слышали только они двое:

— Я возвращаюсь в Блэк-Вуд Холл. Вы останетесь здесь, с моей матерью. Я не желаю вас

видеть. Я не желаю слышать ваш голос. Если у вас есть хоть капля совести, вы не будете

искать встречи со мной.

Она не ответила. Она только кивнула. Кивнула так, словно ожидала этого.

И он уехал.

В карете, увозящей его в дальнее поместье, где не было ни её, ни свидетелей их позора,

Грейсон Хоторн сжал кулаки и поклялся себе, что никогда, ни за что на свете он не позволит

этой женщине войти в его сердце снова.

Она предала его. Она предпочла ему выскочку без рода и племени. Она опозорила его перед

этим наглецом, который теперь, наверное, рассказывает в лондонских тавернах, как целовал

герцогиню Уэстклифф за день до её свадьбы.

И хуже всего было то, что он всё ещё любил её. Любил эту тихую, печальную женщину с её

опущенными глазами и дрожащими ресницами. И эта любовь, перемешанная с ненавистью, была хуже

любой боли, которую он когда-либо испытывал.

Он зажёг сигару и уставился в окно на бесконечные английские поля, серые под низким небом.

«Несколько дней, — подумал он. — несколько дней я не буду о ней ничего знать. А потом я

подпишу бумаги о раздельном проживании. И она исчезнет из моей жизни навсегда. Как и должна

была исчезнуть в тот самый момент, когда предпочла мне этого ничтожного маляра».

Карета тряслась на ухабах. Дождь барабанил по крыше, и этот звук был единственным, что

заполняло тишину. Грейсон докурил сигару до половины, затушил её о край подоконника и

откинулся на сиденье.

Он закрыл глаза.

Перед его внутренним взором снова возникла та сцена: оранжерея, жёлтый свет ламп, её лицо.

Бледное, мокрое от слёз, и губы, прижатые к губам другого. Не к его губам. К губам человека,

который стоял на две ступени ниже его по рождению и, наверное, на сто — по воспитанию.

Унижение обжигало горло сильнее бренди.

Он думал о том, что скажет завтра матери. Что скажут слуги. Что подумают гости, которые

видели его стремительный отъезд сразу после венчания. Он что-нибудь придумает. Скажет, что

его вызвали неотложные дела в поместье. Что он устал от свадебной суеты. Любая ложь лучше

правды.

Правда была в том, что он, герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, был обманут,

унижен и выброшен, как старая перчатка, женщиной, которую он выбрал себе в жёны. И эта

женщина предпочла ему нищего художника.

Карета свернула на просёлочную дорогу. Дождь усилился, и стёкла затянуло мутной пеленой.

Грейсон смотрел на эту пелену, и ему казалось, что вся его дальнейшая жизнь будет такой —

мутной, холодной и бесконечно одинокой.

Он не знал, что будет дальше. Он не хотел знать.

Он хотел только одного — забыть.

Но забыть было невозможно. Потому что в его кармане лежало свадебное кольцо. Он снял его с

пальца, как только сел в карету. Маленький золотой ободок, который должен был

символизировать вечность, теперь жёг кожу через ткань камзола.

Грейсон вытащил кольцо, посмотрел на него несколько секунд, а потом со всей силы швырнул в

окно. Кольцо ударилось о стекло, звякнуло и упало на пол кареты, закатившись под сиденье.

Он не стал его искать.

— Проклятье, — выдохнул он одними губами. Будь она проклята, и этот выскочка, и эта свадьба

и я сам, за то,что я был таким глупцом.

Карета остановилась. Кучер что-то крикнул снаружи, но Грейсон не расслышал слов. Он толкнул

дверцу и шагнул под дождь.

Блэквуд-Холл стоял перед ним — мрачный, серый, с заколоченными ставнями и запущенным садом.

Именно сюда он приезжал, когда хотел побыть один. Теперь здесь не будет никого, кроме слуг,

которые знали, что их хозяин не терпит лишних вопросов.

Он вошёл в дом, сбрасывая мокрый плащ на руки дворецкому, и приказал подать вина. Много

вина.

А потом он сел у камина в своём кабинете и уставился на огонь.

Он не плакал. Мужчины его круга не плачут.

Он просто сидел и смотрел, как огонь пожирает поленья, и думал о том, что внутри него

теперь такая же пустота, как в этом зале, и такая же темнота, как за окном.

И в этой пустоте не осталось места ни для чего, кроме ледяной, бесконечной злобы.

Глава 1

Я открыла глаза и увидела незнакомый потолок.

Он был очень высоким, выше потолка в моей московской квартире, и весь в лепных украшениях.

Гирлянды из цветов, маленькие крылатые головки по углам, тяжёлый карниз, с которого свисала

тёмная ткань. В центре, на бледно-голубом фоне, были изображены пухлые розовощёкие ангелы,

парящие среди облаков. Я смотрела на них несколько секунд, ожидая, что картинка исчезнет, но