Скрипнула кровать, и я поняла, что Грейсон встал. Затем послышались твёрдые, уверенные,

шаги и направились к двери.

— Я ухожу, — хрипло произнёс Грейсон.

— Уходите, — ответила я, по прежнему не оборачиваясь.

Он остановился у двери. Я слышала его глубокое дыхание.

— Аурелия.

Я повернулась. Грейсон стоял спиной ко мне, держась за дверную ручку. Рубашка болталась,

наполовину выбившись из брюк, волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечатался след от

подушки — красная полоса, которая делала его совершенно беззащитным.

— Вы выглядите ужасно, — не удержалась я.

Он обернулся. В глазах мелькнула усмешка.

— Знаю. — Грейсон провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но это только ухудшило

ситуацию. — И пахну, наверное, ужасно.

— Ужасно, — подтвердила я.

Он усмехнулся — грустно, но искренне, и в этой усмешке не было ни капли той надменности,

которая так бесила меня в первые дни.

— Я больше не буду пить, — сказал Грейсон. — По крайней мере, так много.

— Обещаете?

— Обещаю. — Он посмотрел на меня долгим взглядом, тёплым, почти нежным. — Вы сегодня

красивая. Даже со спутанными волосами и заспанными глазами.

— Вы с ума сошли, — возмущено выдохнула я.

— Возможно, — согласился он. — Возможно, я сошёл с ума. С того самого момента, как вы

приехали в Блэквуд-Холл.

Грейсон вышел и закрыл за собой дверь.

Я осталась одна, сидя на кровати, прижимая одеяло к груди. Сердце колотилось как бешеное.

Щёки горели. В ушах стучала кровь.

Он сказал, что я красивая. Сказал, что сошёл с ума. Сказал, что не помнит, как пришёл, но

помнил, что сел на кровать. Он врал? Или действительно не помнил?

Я не знала. И не хотела знать.

Я упала на подушку и закрыла глаза.

«Ты влипла, Настя, — сказала я себе. — Ты влипла по-крупному».

В дверь тихонько постучали.

— Ваша светлость? — раздался голос Молли. — Вы проснулись? Я принесла завтрак.

Я села, поправила сорочку и накинула халат, висевший на спинке кровати.

— Входите, Молли.

Девушка вошла с подносом, на котором дымился кофе, стояла тарелка с тостами и маленькая

вазочка с вареньем. Она поставила поднос на столик у окна и вдруг замерла, глядя на кровать.

— Ваша светлость, — прошептала она, — а почему… Почему одеяло смято с двух сторон?

Я посмотрела туда, куда она смотрела. И правда. Подушка Грейсона ещё хранила вмятину от его

головы, а одеяло на его половине было сбито в ком.

— Герцог приходил ночью, — сказала я, решив не лгать. — Ему было нехорошо. Я позволила ему

прилечь.

Молли округлила глаза, но ничего не сказала. Она уже привыкла к моим странностям.

— Не говорите никому, — добавила я.

— Никому, ваша светлость, — закивала она. — Клянусь.

Я взяла чашку с кофе, сделала глоток и подошла к окну.

Солнце только вставало, и сад был залит розовым светом. Деревья стояли голые, но красивые.

Строгие, честные, как сам Грейсон, когда он не надевал маску.

«Может быть, — подумала я, — может быть, у нас что-то получится. Не сейчас. Не сразу. Но

когда-нибудь».

Я улыбнулась своим мыслям и начала одеваться.

Глава 11

Грейсон вышел в коридор и прикрыл за собой дверь спальни Аурелии. Сердце колотилось где-то

в горле, а в висках стучало, не от похмелья, хотя голова слегка гудела, а от чего-то

другого, более смутного и тревожного.

Он прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза.

Он спал в её постели. Он, герцог Уэстклифф, который клялся себе никогда не приближаться к

этой женщине, который построил вокруг своего сердца неприступную крепость… Он проснулся

сегодня в её кровати, укрытый её одеялом, с её запахом в ноздрях.

И Аурелия была прекрасна. Спящая, с распущенными волосами, разметавшимися по подушке, с

приоткрытыми губами, с ресницами, отбрасывающими тени на бледные щёки. Он смотрел на неё

несколько минут, не в силах отвести взгляд, и в груди росло что-то тёплое и мучительное.

«Ты дурак, Грейсон», — сказал он себе, открывая глаза и отталкиваясь от стены.

Коридор был пуст. Слуги ещё не начали утреннюю суету, и только где-то внизу слышались

приглушённые голоса и звон посуды. Грейсон прошёл к себе быстрым шагом, стараясь не шуметь,

хотя каждый скрип половицы казался ему оглушительным.

В спальне его встретил Харрис,как всегда, бесшумный и невозмутимый. Дворецкий уже

приготовил всё для бритья: тазик с горячей водой, мыло, кисточку, опасную бритву с рукоятью

из слоновой кости. На столике дымился кофе.

— Доброе утро, ваша светлость, — произнёс Харрис, не поднимая глаз. — Я распорядился подать

завтрак в кабинет, как вы любите.

— Благодарю, — ответил Грейсон, садясь перед зеркалом. — Харрис.

— Да, ваша светлость?

— Вы ничего не видели сегодня ночью?

Харрис замер на секунду, потом медленно покачал головой.

— Я спал, ваша светлость. Как и вся честная прислуга.

Грейсон усмехнулся уголками губ. Харрис служил его отцу тридцать лет, а ему самому уже

двенадцать. За это время дворецкий научился не замечать того, что не положено замечать.

— Хорошо, — сказал Грейсон. — Можете идти.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон взбил пену, нанёс её на щёки и подбородок и начал бриться. Медленно, тщательно, как

делал каждое утро. Лезвие скользило по коже, снимая отросшую за ночь щетину, и он смотрел на

своё отражение в зеркале. Усталые глаза, тени под ними, морщины у рта… Он выглядел на свой

возраст, хотя обычно казался моложе.

Грейсон думал о Аурелии. О том, как она сидела в углу кровати, прижимая одеяло к груди, и

смотрела на него — испуганно и в то же время с каким-то странным теплом. Она не выгнала его.

Она могла бы его выгнать, разбудить, позвать слуг, устроить скандал. Вместо этого она

позволила ему уснуть, а сама примостилась рядом.

«Я не должен был этого делать, — подумал он, проводя бритвой по шее. — Я нарушил своё

слово. Я обещал не входить в её комнату без разрешения».

Но он вошёл. И она не прогнала его.

Закончив бриться, Грейсон ополоснул лицо холодной водой, вытерся полотенцем и провёл рукой

по гладкой коже. Так то лучше! Теперь он чувствовал себя человеком, а не опустившимся

пьяницей.

Он оделся,выбрав серый сюртук, который делал его старше и солиднее, белую рубашку,

тёмно-серый галстук. Сегодня не нужно было никого соблазнять. Сегодня нужно было работать.

В кабинете его уже ждал завтрак. Кофе, тосты, ветчина и сыр. Грейсон ел без аппетита,

механически жуя и запивая горьким кофе. Мысли возвращались к Аурелии снова и снова.

«Хватит, — сказал он себе, отодвигая тарелку. — Ты герцог. У тебя есть дела».

Он подошёл к письменному столу, сел и взял перо намереваясь ответить на несколько писем.

Но он даже не успел начать. В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Грейсон, откладывая перо.

На пороге появился Харрис.

— Ваша светлость, прибыл курьер из Лондона. С письмом от мистера Уилсона.

Грейсон выпрямился. Поверенный ответил быстрее, чем он ожидал. Возможно, новости были

важными.

— Пусть войдёт.

Курьер, запылённый, уставший, в дорожном плаще, вошёл и протянул запечатанное сургучом

письмо. Грейсон взял его, сломал печать и развернул лист.

Почерк Уилсона был мелким, аккуратным, почти женским.

«Ваша светлость, — писал поверенный. — По вашему поручению я навёл справки о Николасе

Фэрбенксе. Художник покинул Лондон примерно в то же время, что и вы. Последний раз его

видели в Дувре, где он садился на корабль до Кале. По слухам, он отправился в Париж, но

точных сведений у меня нет. Я нанял человека, который проследит его путь. Как только

появятся новости, я незамедлительно сообщу.