где-то у горла.

Шаги остановились у моей двери.

Там была тишина и слышалось только чужое дыхание.

Потом дверь открылась.

Грейсон стоял на пороге.

Он был в одной белой рубашке, расстёгнутой у ворота, с закатанными рукавами. Его волосы

растрепались, падая на глаза, делая его похожим на мальчишку, который только что встал с

постели. На ногах не было сапог, только чулки. В одной руке он держал бутылку бренди —

наполовину пустую. От него пахло спиртным, дымом и ещё чем-то. Мылом, кожей, мужским

запахом, от которого у меня перехватило дыхание.

— Грейсон, — выдохнула я, садясь на кровати и натягивая одеяло до подбородка. — Который

час? Вы не можете…

— Могу, — перебил меня Грейсон, переступая порог.

Он вошёл в комнату нетвёрдой походкой, задев плечом дверной косяк. Бутылка в его руке

качнулась, и янтарная жидкость плеснула на пол, оставив тёмное пятно на светлом дереве.

— Вы пьяны, — констатировала я, хотя это было очевидно без слов.

— Немного, — ответил он. Голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым, словно говорил

кто-то другой, более уставший и более честный. — Совсем немного.

— Вам нужно идти в свою спальню.

— Не хочу.

Грейсон прошёл к креслу у камина и рухнул в него, тяжело, неловко, как мешок с мукой.

Бутылку поставил на пол у ног, прислонив к резной ножке.

— Я хочу побыть с вами, — произнёс он, уставившись на огонь.

Я молчала. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Я не

знала, что делать. Позвать слуг? Вытолкать его? Или… Оставить?

— Вы сегодня были прекрасны, — сказал Грейсон, не глядя на меня. — В голубом платье. Я

люблю, когда вы надеваете голубое. Оно делает ваши глаза…-Он запнулся, провёл ладонью по

лицу, пытаясь собрать мысли. — Не серыми, а синими. Как море в хорошую погоду.

Я не знала, что ответить. Комплимент от пьяного мужа, это всё равно комплимент.

— Вы говорите глупости, ваша светлость, — выдавила я, стараясь придать голосу строгость.

— Глупости? — Грейсон повернул ко мне голову. В свете камина его глаза блестели. — Я говорю

правду. Самую настоящую правду. Я хотел сказать это сегодня за ужином, но не мог. Эдмунд

сидел и смотрел на вас, и я… Я ревновал.

Я замерла, перестав дышать.

— Ревновали?

— Как безумец, — выдохнул он. — Я видел, как он на вас смотрит, и хотел вышвырнуть его вон.

Вы моя жена. Моя. А он… Он не имеет права.

— Он ваш брат, — напомнила я.

— Брат, который завидует мне с детства, — ответил он, и в голосе его зазвучала горечь. —

Брат, который проигрывает состояния в карты и требует, чтобы я платил. Брат, который…

Грейсон не закончил. Он замолчал, уставившись в огонь, и я видела, как напряжены его плечи,

как побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотники кресла.

— Который что? — тихо спросила я.

— Который, возможно, разрушил мой брак, — сказал он так тихо, что я едва расслышала.

Повисла тишина. Я слышала, как потрескивают дрова в камине, как где-то за окном ухал филин,

как скрипнула половица в коридоре.

— Вы думаете, это он подослал Фэрбенкса? — поинтересовалась я.

— Не знаю, — ответил он, качнув головой. — Но я обязательно узнаю. Клянусь вам. Я узнаю

правду, чего бы это ни стоило.

Грейсон поднялся с кресла, шатаясь, держась за спинку. Он сделал шаг ко мне, потом другой.

— Что вы делаете? — спросила я, отодвигаясь к стене.

— Иду к вам, — ответил он. — Хочу быть рядом.

— Вы пьяны, Грейсон. Вы не соображаете, что говорите.

— Соображаю, — возразил он, и в голосе его прозвучала почти детская обида. — Как никогда. Я

всю жизнь соображал слишком много. А сейчас я просто хочу… Хочу побыть с вами. Пять минут. А

потом уйду.

Он подошёл к кровати и сел на край — тяжело, неловко, чуть не упав. Я отодвинулась ещё

дальше, прижалась спиной к изголовью, сжимая одеяло у груди.

— Вы обещали, что не будете входить в мою комнату без разрешения, — напомнила я.

— Я помню, — ответил Грейсон, глядя на свои руки. — Я не буду к вам прикасаться. Я просто

посижу.

— Вы сидите на моей кровати.

— Да. — Он провёл ладонью по одеялу, словно проверяя ткань на ощупь. — Это ваша кровать.

Она пахнет вами. Лавандой и… И ещё чем-то. Я не знаю чем. Но мне нравится.

Он был пьян. Он был нелеп. Он был опасен. И в то же время в нём было что-то такое, от чего

у меня сжималось сердце и перехватывало дыхание.

— Грейсон, — произнесла я мягко, почти шёпотом, — вам нужно лечь спать. В своей постели.

— Не могу, — сказал он, покачиваясь. — Там пусто. Холодно. А здесь… здесь вы.

Он лёг. Прямо на мою кровать, поверх одеяла, не раздеваясь. Вытянулся во весь рост, положил

руки на грудь и закрыл глаза.

— Грейсон! — воскликнула я, дёрнувшись к нему. — Вы не можете здесь спать!

— Могу, — ответил он, не открывая глаз. — Я герцог. Я могу всё.

Он уже засыпал. Я видела, как его дыхание становится глубже и ровнее, как расслабляются

мышцы лица. Исчезает напряжение, которое всегда было на его лице, когда он смотрел на меня.

Он выглядел уставшим ю, не только от выпитого бренди, но от всего происходящего: от

подозрений, от ненависти, от любви, которую он не мог признать даже самому себе.

— Вы невыносимы, — прошептала я.

Грейсон не ответил. Он спал.

Я сидела в углу кровати, прижавшись к изголовью, и смотрела на него. Свет камина падал на

его лицо, и я видела каждую морщинку у глаз, каждую тень под скулами. Он был красив, даже

пьяный, даже нелепый, даже спящий в моей постели без разрешения.

Его рубашка задралась, открывая полоску кожи на животе.Он был твердым, с чёткими мышцами. Я

отвела взгляд, но через секунду снова посмотрела. Вспомнила Грейсона в гроте — обнажённого,

мокрого, с водой, стекающей по груди. Жар разлился по телу, и я заставила себя думать о

другом.

Грейсон спал. Я не могла его разбудить,он был слишком пьян, слишком тяжёл. И я не могла

уйти ведь это была моя комната. Я осталась сидеть, глядя на него, и постепенно веки начали

слипаться.

Я не заметила, как уснула.

*****

Проснулась я от того, что кто-то смотрел на меня.

Открыв глаза, я встретилась взглядом с Грейсоном.

Он лежал на боку, повернувшись ко мне, и смотрел. Трезвыми глазами. Ясными. В них не было

ни капли вчерашнего тумана, только удивление, растерянность и что-то ещё, очень тёплое, от

чего у меня заныло под ложечкой.

— Доброе утро, — произнёс он. Его голос был низким и хриплым от сна, но твёрдым.

Я села, прижимая одеяло к груди. Сорочка за ночь сползла с плеча, обнажая ключицу, и я

поспешила поправить её.

— Что вы делаете в моей постели? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но

выходило жалко и сонно.

— Я…-Грейсон помолчал, и я увидела, как на его щеках выступил румянец, такой настоящий,

мужской, который делал его похожим на провинившегося школьника. — Я не помню.

— Не помните?

— Я помню, что пришёл к вам, — медленно проговорил он, морща лоб, словно пытался собрать

разбежавшиеся воспоминания. — Помню, что сел на кровать. А потом… Потом провал. — Грейсон

провёл рукой по лицу, взъерошил волосы. — Боже мой. Я спал в вашей постели?

— Вы спали, — подтвердила я. — Вы пришли с бутылкой бренди, сели в кресло, сказали, что я

прекрасна, потом перебрались на кровать и уснули. Я не смогла вас разбудить.

Грейсон сел, и одеяло сползло, открывая его торс. Рубашка расстегнулась почти до пояса, и я

увидела его грудь. Широкую, с тёмными волосками, с тем самым шрамом ниже ключицы. Я поспешно

отвернулась к окну, где только начинало светать.

— Простите, — услышала я его голос. — Я не должен был…

— Не должны, — согласилась я, упорно глядя на бледно-розовое небо за стеклом.