Женщины падали к его ногам, не дожидаясь приглашения. Он не привык добиваться. Он привык,

чтобы добивались его.

Но сейчас Грейсон был готов добиваться. Потому что Аурелия стоила того.

Он вышел из спальни и направился вниз. Часы в холле показывали половину седьмого. Ужин был

назначен на семь.

У него было полчаса, чтобы подготовиться. Он прошёл в малую столовую, проверил, как накрыт

стол — белая скатерть, серебряные приборы, хрустальные бокалы, свечи в канделябрах. Всё было

идеально.

— Зажгите свечи за десять минут до прихода ее светлости, — сказал он лакею. — И чтобы в

камине был огонь.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Грейсон подошёл к окну и посмотрел в сад. Смеркалось. Небо на западе окрасилось в багряный

цвет, обещая холодную ночь.

Он подумал о том, что скажет Аурелии. О том, как начнёт разговор. О том, как будет смотреть

на неё через стол, как будет наливать вино, как будет касаться её руки, когда передаст

солонку.

Он будет вежлив. Он будет терпелив. Он будет ждать.

Но он не отступит.

Он не отступит, потому что эта женщина — его жена. Потому что она носит его имя. Потому что

она обещала родить ему наследника.

И потому что он — Грейсон Хоторн, пятый герцог Уэстклифф — никогда не проигрывает.

Он отошёл от окна, поправил шейный платок в последний раз и вышел в холл, чтобы встретить

её.

Сердце колотилось где-то в горле, но лицо было спокойным, как у человека, который знает,

чего хочет.

Грейсон знал, чего хочет.

Он хотел Аурелию.

И он собирался это получить!

Глава 6

Я поднялась к себе на второй этаж быстрым шагом, но, оказавшись за дверью своей спальни,

остановилась и прислонилась спиной к дубовой створке.

Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла унять дрожь в руках. В гроте я

держалась. Держалась из последних сил, но теперь, когда дверь закрыла меня от глаз Грейсона,

от его обнажённого тела, от его низкого голоса, которым он говорил «вы покраснели», меня

затрясло.

Я закрыла глаза и увидела его снова. Вода, стекающая по широким плечам. Мышцы, двигающиеся

под кожей, когда он плыл ко мне. Шрам на груди. Белый, чуть выпуклый, такой близкий, что я

могла бы дотронуться до него, если бы протянула руку.

— Чёрт, — прошептала я, растирая ладонями лицо. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я не должна была смотреть на него так. Я не должна была краснеть. Я не должна была

позволять ему видеть, что он на меня действует. Но я смотрела. И краснела. И Грейсон это

видел.

«Вы смотрели на меня, как женщина смотрит на мужчину», — сказал он.

И он был прав. Чёрт бы его побрал!

Я отошла от двери и прошла в глубь комнаты. Камин уже зажгли. Кто-то из слуг побывал здесь,

пока меня не было,и в комнате было тепло и уютно. На столике у кресла стоял графин с водой и

чистый стакан. Я налила себе воды, выпила залпом, потом налила ещё.

Вода была холодной, почти ледяной, и на мгновение жар, разлившийся по телу, отступил.

Я села в кресло-качалку у окна и посмотрела в сад. Я не знала сколько времени просидела

так, придя в себя когда день клонился к вечеру, а небо на западе окрашивалось в

бледно-розовый цвет. Деревья стояли голые, мокрые после вчерашнего дождя, и ветер всё ещё

гонял по земле опавшие листья.

Я думала о том, что произошло за последние сутки.

Вчера утром я открыла глаза в чужом теле, в чужом веке, в чужой стране. Я ничего не знала.

Ни как меня зовут, ни где я нахожусь, ни кто эти люди вокруг. У меня не было воспоминаний

Аурелии. У меня не было никаких подсказок, кроме тех, что я могла вытянуть из разговоров с

миссис Хилл, с Молли, и вдовствующей герцогиней.

И всё же я не впала в истерику. Я не забилась в угол, не начала кричать, не потеряла

сознание. Я оделась, спустилась к завтраку, поговорила со свекровью, собрала вещи и поехала

к мужу, которого никогда не видела.

Почему?

Я задумалась над этим вопросом, глядя на огонь в камине. В моей прошлой жизни, в Москве, в

двадцать первом веке, я была дизайнером интерьеров. Я работала с людьми, которые не знали,

чего хотят, которые меняли решения по десять раз, которые паниковали из-за цвета обоев. Я

привыкла к хаосу. Я привыкла принимать быстрые решения. Я привыкла держать лицо, даже когда

всё идёт не так.

Но дело было не только в этом.

Дело было в Кости.

Мой бывший жених. Тот, кто бросил меня за два дня до свадьбы, потому что ему прислали

фотографии. Поддельные фотографии, где я была с другим мужчиной. Он не спросил меня. Не дал

мне объяснить. Он просто пришёл, швырнул распечатки на стол и сказал: «Я всё знаю».

Я пыталась поговорить с ним. Я кричала, что это не я, что это фотошоп, что кто-то хочет нас

рассорить. Костя не слушал. Он смотрел на меня с таким же холодным презрением, с каким

вероятно Грейсон смотрел на Аурелию в день свадьбы.

И ушёл.

А я осталась. Одна. В пустой квартире, с разбитым сердцем и чувством, что меня обокрали.

Украли моё будущее, мою любовь, мою веру в справедливость.

Я поклялась себе тогда: если мне когда-нибудь снова предъявят ложное обвинение, я не буду

молчать. Я не буду плакать в углу. Я буду драться. Я докажу свою невиновность, даже если для

этого придётся перевернуть весь мир.

И вот мир перевернулся. Буквально.

Я попала в прошлое, в тело женщины, которую обвинили в измене. Обвинили несправедливо, я

чувствовала это каждой клеточкой своего нового тела. Та Аурелия, чьё тело я теперь носила,

была невиновна. Её оклеветали. Её предали. Её бросили.

Как и меня.

И теперь у меня был шанс исправить то, что не удалось исправить в прошлой жизни. Доказать,

что я, что она не виновата. Заставить Грейсона выслушать правду. И, может быть, обрести

покой.

Но для этого нужно было играть по правилам этого мира. Или, точнее, заставить этот мир

играть по моим правилам.

Я вспомнила разговор в гроте. Как Грейсон стоял передо мной. Голый, мокрый, прекрасный… И

говорил о наследнике. Как он смотрел на меня. С вызовом, с желанием, с ненавистью. Как он

сказал: «Вы думаете, что сможете жить со мной под одной крышей, делить со мной постель,

родить мне ребёнка и не полюбить меня».

Он был уверен в своей победе. Он думал, что я сломаюсь, что я поддамся, что я упаду в его

объятия, как только он щёлкнет пальцами.

Он ошибался.

Я не собиралась сдаваться. Но я собиралась дать ему бой. На его поле. По его правилам.

Если он хочет соблазнения. Что ж, он его получит. Но не так, как он ожидает. Я буду

дразнить его. Я буду заставлять его смотреть на меня, и знать, что он не может до меня

дотронуться. Я буду рядом с ним каждый день. Красивая, недоступная, манящая. Я заставлю его

хотеть меня так сильно, что он потеряет голову.

А потом, когда он будет готов упасть к моим ногам, я скажу: «Нет. Сначала докажи, что я не

виновата. Найди правду. Тогда, может быть…»

Это была опасная игра. Я могла проиграть. Я могла влюбиться сама.

Но выбора у меня не было.

Я встала с кресла и подошла к трюмо. Из зеркала на меня смотрела Аурелия. Бледная, с

тёмными кругами под глазами, с поджатыми губами. Я не могла появиться перед Грейсоном в

таком виде. Мне нужно было оружие. А моим оружием сейчас была внешность.

Я позвонила в колокольчик.

Через минуту в дверь постучали, и вошла Молли. Её рыжие волосы выбивались из-под чепца, а

лицо раскраснелось, видимо, она бежала по коридору.

— Вы звали, ваша светлость?

— Да, Молли, — сказала я.Помогите мне приготовиться к ужину. У меня будет особенный вечер.

Молли просияла. Она явно обрадовалась, что я наконец начала проявлять интерес к своей