внешности.

— Какое платье вы хотите надеть, ваша светлость? — спросила она, подходя к гардеробу.

Я задумалась. В гардеробе Аурелии было много платьев, я успела заметить это ещё утром,

когда Молли помогала мне одеваться. Большинство были скромными, бледных тонов, с высокими

воротниками и длинными рукавами. Платья женщины, которая не хотела привлекать внимание.

Но среди них было одно, которое я заметила сразу. Оно висело в самом конце, завёрнутое в

ткань, словно его прятали.

— То, что в конце, — приказала я. — Тёмно-бордовое.

Молли удивлённо посмотрела на меня.

— Но, ваша светлость, вы ни разу не надевали это платье. Вы сказали, что оно слишком

смелое, когда ваша матушка велела отправить его сюда перед свадьбой.

— Значит, пришло время для смелых решений, — ответила я. — Достаньте его.

Молли пожала плечами, но подчинилась. Она сняла платье с вешалки, расправила ткань и

повесила его на дверцу гардероба, чтобы я могла видеть.

Платье было великолепным. Тёмно-бордовый шёлк, почти цвета старого вина, переливался в

свете свечей. Вырез был глубоким, намного глубже, чем я ожидала, и открывал плечи и верхнюю

часть груди. Рукава были короткими, чуть ниже локтя, и заканчивались кружевными манжетами.

Талия была завышенной, как и полагалось по моде, но платье сидело так, что подчёркивало

каждый изгиб тела.

— Оно прекрасно, — восхитилась я.

— Вы уверены, ваша светлость? — спросила Молли с сомнением. — Герцог может подумать…

— Пусть думает, что хочет, — перебила я. — Помогите мне одеться.

Молли вздохнула, но начала приготовления. Сначала сорочка и нижняя юбка, тонкие, почти

невесомые. Потом корсет. На этот раз я не просила ослабить шнуровку. Наоборот.

— Затягивайте сильнее, — попросила я.

Молли округлила глаза.

— Но вы же просили ослабить…

— Сегодня я прошу затянуть, — повторила я. — Насколько сможете.

И Молли затянула. Я вцепилась в спинку стула, чтобы не упасть, и сделала глубокий вдох.

Корсет сжимал рёбра, но талия стала тонкой, как у осы.

— Хорошо, — выдохнула я. — продолжай.

Платье скользнуло по телу, как вторая кожа. Молли застегнула его сзади, поправила складки,

расправила рукава. Я подошла к зеркалу.

Из отражения на меня смотрела незнакомая женщина. Тёмно-бордовый шёлк делал её кожу белой,

почти фарфоровой. Глубокий вырез открывал грудь, не слишком вызывающе, но достаточно, чтобы

привлечь внимание. Талия была тонкой, бёдра округлыми, и каждое движение заставляло ткань

переливаться в свете свечей.

— Вы прекрасны, ваша светлость, — прошептала Молли.

Я не ответила. Я смотрела на свои губы — бледные, сухие. Нужно было что-то с этим сделать!

— У вас есть что-нибудь для губ? — спросила я. — Бальзам? Помада?

Молли кивнула и достала из ящика маленькую баночку с розоватой мазью.

— Это из розовых лепестков, ваша светлость. Дамы обычно используют её, чтобы губы блестели.

— Давайте, — сказала я.

Молли нанесла мазь кончиком пальца. Я провела языком по губам, распределяя, и посмотрела в

зеркало. Губы стали влажными, блестящими, чуть розоватыми. Я наклонилась ближе к зеркалу и

облизала их. Медленно, с вызовом, глядя на своё отражение.

«На, полюбуйся, Грейсон», — подумала я.

— Волосы, — сказала я, отворачиваясь от зеркала. — Распустите их.

— Но, ваша светлость, — запротестовала Молли, — замужние женщины не распускают волосы при

посторонних. Только мужья видят их распущенными.

— Герцог и будет смотреть, — ответила я. — Распускайте.

Молли сняла гребни, и волосы упали на плечи тяжёлой золотистой волной. Я провела рукой по

ним, расправляя пряди. Они были мягкими, шелковистыми, пахли лавандой.

— Так-то лучше, — сказала я. — Теперь украшения.

Молли открыла шкатулку на туалетном столике. Там были серьги с жемчугом, тонкая цепочка,

браслеты. Я выбрала длинные серьги. Они качались при каждом движении, привлекая внимание к

шее и плечам. И браслет. Тонкий, золотой, который обвивал запястье, как змейка.

— Туфли, — произнесла я.

Молли принесла туфли из тёмного шёлка, с небольшим каблуком. Я надела их и прошлась по

комнате. Платье шуршало, серьги покачивались, волосы струились по спине.

Я подошла к зеркалу в последний раз.

Женщина в отражении была не Аурелией. Не той тихой, испуганной Аурелией, которую бросили в

день свадьбы. Это была я,Настя. Девушка из двадцать первого века, которая знала цену себе и

не боялась играть по-крупному.

— Вы сегодня удивитесь, ваша светлость, — сказала я своему отражению.

— Что, ваша светлость? — переспросила Молли.

— Ничего, — ответила я. — Это я сама с собой.

Я взяла с туалетного столика маленький флакон с духами. Молли сказала, что это жасмин и

бергамот, и капнула на запястья, за уши, на ложбинку между грудями. Запах был нежным, но

стойким.

Всё. Я была готова.

— Ваша светлость, — сказала Молли, запинаясь. — Вы уверены, что это хорошая идея? Герцог

может… Он может подумать, что вы…

— Что я хочу его соблазнить? — закончила я за неё. — Именно это я и хочу, чтобы он подумал.

Молли открыла рот, но не издала ни звука. Она явно не знала, что сказать.

— Не волнуйтесь, Молли, — сказала я, улыбнувшись. — Я знаю, что делаю.

Я не знала. Но я хотела, чтобы она думала, что знаю.

Я вышла из спальни и направилась к лестнице. Сердце колотилось, как бешеное, но я держала

спину прямой, подбородок высоко поднятым, а шаги медленными и уверенными. Платье шуршало по

каменным плитам, серьги покачивались, волосы струились по спине.

В коридоре мне встретился лакей. Он увидел меня, остановился как вкопанный, потом быстро

опустил глаза и прижался к стене, пропуская меня. Я прошла мимо, чувствуя на себе его

взгляд.

Хорошо. Это была хорошая реакция.

В холле никого не было. Часы показывали без десяти семь. Я подошла к малой столовой, у

дверей которой стоял Харрис.

— Добрый вечер, ваша светлость, — сказал он, открывая дверь. — Его светлость уже ожидает

вас.

Я вошла.

Комната была освещена свечами. Десятками свечей, которые горели в канделябрах на столе, в

подсвечниках на стенах, в маленьких стеклянных шарах, развешанных под потолком. Свет был

тёплым, золотистым, он отражался от белой скатерти, от серебряных приборов, от хрустальных

бокалов.

В камине горел огонь, и в комнате было тепло и уютно.

Грейсон стоял у окна, спиной ко мне. Он был в тёмно-синем сюртуке с серебряными пуговицами,

в белой рубашке и пепельном галстуке. Его волосы были гладко зачёсаны, и он выглядел

безупречно. Как картинка из глянцевого журнала, как портрет в музее.

Он услышал шум моего платья и обернулся.

Я увидела, как его глаза расширились.

Он смотрел на меня. На моё платье, на мои волосы, на мои губы. Он смотрел так, будто видел

меня впервые. Его взгляд скользнул по лицу, по шее, задержался на вырезе, спустился ниже, к

талии, к бёдрам, и поднялся обратно к глазам.

Я не отводила взгляда. Я стояла и смотрела на него, и мои губы были чуть приоткрыты, и я

знала, что они блестят в свете свечей.

— Добрый вечер, ваша светлость, — произнесла я, и мой голос прозвучал низко и чуть хрипло.

— Надеюсь, я не заставила вас ждать.

Грейсон молчал несколько секунд. Потом сделал шаг ко мне, и в его глазах загорелся тот

самый огонь, который я видела в гроте.

— Вы…-начал он и замолчал, сглотнул, поправил галстук. — Вы выглядите иначе.

— Иначе? — переспросила я, медленно облизывая губы. — В каком смысле, ваша светлость?

Грейсон смотрел на мой язык, скользнувший по нижней губе. Его кадык дёрнулся.

— В смысле…-Он снова замолчал и провёл рукой по волосам,жест, которого я за ним не