ангелы не исчезали.

Голова гудела. Не острой болью, а глухим, тяжёлым гулом, как будто внутри черепа что-то

перекатывалось с боку на бок. Я попыталась приподняться на локтях, но руки не слушались. Они

были слишком слабыми, слишком тонкими, и кожа на них оказалась белой, почти прозрачной, с

синими прожилками. Мои руки, были смуглыми и крепкими, с мозолями от турника. Эти руки я не

узнавала.

Я опустила взгляд на одеяло. Тяжёлое, стёганое, из тёмно-зелёного шёлка, с вышитыми по краю

цветами. Под ним я чувствовала себя маленькой и плоской, как монетка на дне колодца. Я

пошевелила ногами. Они тоже были чужими,длинными и худыми. На мне была ночная сорочка из

тонкой ткани, вся в кружевах и лентах, каких я никогда не носила.

«Ты попала в какую-то историю, Настя», — сказала я себе. Голос получился тихим и чужим, с

хрипотцой.

Я села, наконец, преодолевая головокружение. Кровать подо мной была огромной. С балдахином

на четырёх столбиках, с пологом из зелёного бархата, задернутым с трёх сторон. В комнате

царил полумрак, но сквозь щель между портьерами пробивался серый утренний свет. Я разглядела

камин, в котором ещё тлели угли, большой платяной шкаф из тёмного дерева, трюмо с овальным

зеркалом в резной раме и, у окна, маленький столик с графином и стаканом.

Мне нужно было встать и посмотреть в это зеркало, но я боялась. Не того, что увижу чужое

лицо. Я поняла, что тело не моё. Я боялась, что не смогу принять то, что со мной случилось,

что разрыдаюсь или упаду в обморок, а этого нельзя было допускать, потому что я понятия не

имела, где нахожусь и кто может войти в любую минуту.

Дверь открылась без стука.

Вошедшая женщина была одета в строгое серое платье с белым воротником и таким же белым

передником. Её седые волосы были гладко зачёсаны под чепец, а лицо казалось вырезанным из

старого дерева. На нём не было ни улыбки, ни хмурости, только глубокие морщины вокруг рта и

глаз. В руках она держала поднос, на котором дымилась чашка, стояла тарелка с тостами и

маленькая вазочка с вареньем.

— Ваша светлость, — сказала она негромко. — Вы проснулись. Я принесла завтрак.

«Ваша светлость». Обращение, которое в Англии полагалось герцогам и их жёнам. Значит, я —

герцогиня. Или, по крайней мере, меня так называют.

— Спасибо, — ответила я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Поставьте на столик,

пожалуйста.

Женщина прошла к круглому столику у окна, поставила поднос, поправила салфетку и

повернулась ко мне. Её взгляд скользнул по моему лицу, по ночной сорочке, по тому, как я

сижу на краю кровати, вцепившись в край матраса побелевшими пальцами.

— Вам нездоровится? — спросила она. Вопрос прозвучал как простая констатация факта, без

тени сочувствия.

— У меня кружится голова, — ответила я честно. — И я очень хочу пить.

— Вы спали почти сутки, ваша светлость, — сказала женщина. — С тех пор как его светлость

уехал, вы не выходили из комнаты. Мы уж думали посылать за доктором.

«Его светлость уехал». Муж? Брат? Отец? Я не знала. Но интуиция подсказывала, что лучше не

задавать вопросов напрямую. Нужно слушать и запоминать, а спрашивать осторожно, исподволь.

— Мне уже лучше, — сказала я. — Простите, я не помню, как вас зовут. Голова совсем плохая.

Женщина посмотрела на меня с лёгким недоумением, но ответила:

— Миссис Хилл, ваша светлость. Я экономка в Хоторн-хаусе. Мы с вами знакомы уже три месяца.

Три месяца. Значит, я — невеста или молодая жена, которую привезли в этот дом. И меня

знают, но, судя по тону миссис Хилл, не любят.

— Конечно, миссис Хилл, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Просто

голова болит, и мысли путаются. Вы не могли бы помочь мне одеться? Я бы хотела спуститься к

завтраку.

— Вдовствующая герцогиня завтракает в своей гостиной, — ответила экономка. — Вы обычно

завтракали в своей комнате.

«Обычно». Значит, у меня был распорядок, и я его нарушаю. Но я не могла сидеть в незнакомой

комнате и ждать неизвестно чего. Мне нужно было увидеть людей, услышать разговоры, понять,

куда я попала.

— Сегодня я бы хотела спуститься, — сказала я твёрдо. — Если её светлость будет не против.

Миссис Хилл кивнула, не выражая ни одобрения, ни недовольства.

— Как вам будет угодно, ваша светлость. Я пришлю горничную.

Она вышла, и я осталась одна.

Я подошла к окну и отодвинула портьеру. За стеклом был типично английский пейзаж. Зелёные

луга, пологие холмы на горизонте, живая изгородь из кустов, уже тронутых желтизной. Деревья

стояли в золоте и багрянце, и ветер срывал с них листья, закручивая их в медленные вальсы.

Небо было низким, бледно-голубым, с тяжёлыми облаками на западе.

На дворе стоял октябрь. Я поняла это по цвету листьев и по тому, как низко стояло солнце.

Англия, примерно начала девятнадцатого века — об этом говорили и платье миссис Хилл с

завышенной талией, и отсутствие электричества, и камин, в котором ещё тлели угли.

Я была в прошлом. В чужом теле. И я не знала, как сюда попала и как вернуться обратно!

В дверь постучали, и вошла девушка лет семнадцати, с круглым румяным лицом и рыжими

волосами, выбивавшимися из-под белого чепца. Она улыбалась мне так открыто и радостно, что я

почти успокоилась.

— Доброе утро, ваша светлость! — сказала она звонким голосом. — Я Молли, ваша горничная.

Миссис Хилл сказала, вы хотите одеваться.

— Доброе утро, Молли, — ответила я. — Да, пожалуйста. И помоги мне, я ещё не совсем

проснулась.

Одевание заняло почти полчаса. Сначала была нижняя юбка, потом корсет, который Молли

зашнуровала с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

— Полегче, — попросила я, хватая ртом воздух. — Я не могу дышать!

— Но, ваша светлость, — удивилась Молли, — я так всегда зашнуровывала его. Вы сами просили,

чтобы талия была как можно тоньше.

«Значит, прежняя хозяйка этого тела была модницей», — подумала я с недоброй ухмылкой.

— А сегодня я прошу чтобы ты сделала всё иначе, — сказала я. — Ослабь на два пальца.

Молли пожала плечами, но ослабила шнуровку. Следом пошло платье. Из мягкой шерсти цвета

слоновой кости, с высокой талией, длинными рукавами и вышивкой по подолу. Молли помогла мне

застегнуть его сзади, потом причесала. Она подняла волосы наверх, закрепила гребнями и

оставила несколько локонов свободно падать на плечи.

Я наконец подошла к трюмо.

Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина лет двадцати двух — двадцати трёх. Светлые

волосы, почти льняные, серо-зелёные глаза, тонкие брови, бледная кожа без намёка на загар.

Она была красивой, но усталой. под глазами залегли тёмные круги, губы казались сухими и

бледными, а в уголках рта таилась горькая складка.

Я поднесла руку к лицу. Женщина в зеркале сделала то же самое.

— Вы сегодня другая, ваша светлость, — заметила Молли, когда я повернулась к ней. — Смелее,

что ли. И глаза блестят.

— Мне надоело быть грустной, — решительно ответила я….

******

Вдовствующая герцогиня завтракала в малой гостиной на первом этаже. Комната была обита

бледно-зелёным шёлком, с высокими окнами, выходившими в сад. Мебель — светлое дерево, обивка

с цветочным рисунком — выглядела дорогой, но не новой. В воздухе пахло пыльцой и старыми

духами, тяжёлыми, с нотками жасмина.

Герцогиня сидела за круглым столом, накрытым белой скатертью, и пила чай из тонкой

фарфоровой чашки. На вид ей можно было дать лет пятьдесят пять. Седые волосы, уложенные в

сложную причёску, тёмное платье с высоким воротником, пальцы, унизанные кольцами. Она не

подняла головы, когда я вошла, и это было демонстративным неуважением, которое я поняла без