Вместо этого его дражайшая супруга приехала сама. Ворвалась в его дом, в его гостиную, в

его жизнь. Устроила скандал при гостях. Обвинила его в том, что он её не выслушал. И

заставила его — его, герцога Уэстклиффа! — оправдываться.

Грейсон допил второй бокал и налил третий.

Он думал о том, как Аурелия стояла на пороге грота. Как её глаза скользнули по его телу.

Быстро, украдкой, но он всё видел. Он видел, как расширились её зрачки, как приоткрылись

губы, как дрогнули ресницы. Она хотела его. Он был в этом уверен. Она хотела его так же

сильно, как он хотел её, но она не показывала этого. Она прятала желание под маской

холодного спокойствия.

«Она играет», — подумал он. «Она играет в недотрогу, в оскорблённую добродетель, в женщину,

которую можно купить за свободу. Но я видел её глаза. Я знаю, что она чувствует».

Грейсон поставил бокал на стол и провёл рукой по лицу. Голова слегка кружилась — бренди

давал о себе знать, но не так, как вчера. Сегодня он пил не для того, чтобы забыться. Он

пил, чтобы успокоиться.

Это не помогало.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Грейсон, не оборачиваясь.

Вошел Харрис.

— Ваша светлость, завтрак подан. И ещё… Герцогиня спрашивала, где вы. Я сказал, что вы в

кабинете и не велели беспокоить.

— Правильно сделали, — согласился Грейсон. — Пусть завтракает одна. Я спущусь позже.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон остался один. Он смотрел на огонь, и в голове у него роились мысли. Злые,

противоречивые, нелогичные.

Он должен был ненавидеть Аурелию. Он хотел ненавидеть её. Но тело не слушалось разума. Тело

помнило, как она смотрела на него в гроте. Тело помнило каждый её жест, каждый вздох, каждое

движение.

Грейсон встал и подошёл к окну. В саду было серо и пусто. Ветер срывал с деревьев последние

листья, и они кружились в медленном, унылом танце. Где-то вдалеке прокричал ворон.

«Ты не должен её желать», — сказал он себе. «Она предала тебя. Она целовалась с другим. Она

опозорила тебя перед всем светом. Ты не должен хотеть её. Ты не должен думать о ней. Ты не

должен…»

Но он думал. И хотел. И не мог ничего с собой поделать!

Он подумал о том, что сказала ему вчера Аурелия: «Вы не спросили себя, почему я

согласилась? Вы не подумали, что меня могли шантажировать?»

Шантаж. Это слово не выходило у него из головы. Если это правда, если Фэрбенкс

действительно что-то имел на неё,тогда его гнев был направлен не на того человека. Тогда он

должен был искать не виноватую жену, а того, кто заставил её сделать то, что она сделала.

Но кто? Кому было выгодно разрушить их брак?

Его мать? Нет. Она была довольна выбором сына. Аурелия была тихой, скромной, послушной —

идеальная жена для герцога, по мнению вдовствующей герцогини.

Его друзья? Тоже нет. Они поздравляли его с женитьбой, желали счастья, шутили о

наследниках.

Его брат Эдмунд?

Грейсон замер. Эдмунд. Младший брат, который никогда не скрывал, что завидует положению

Грейсона. Который вечно жаловался на то, что ему, второму сыну, достаются крохи с барского

стола. Который не раз говорил, что если бы не Грейсон, он был бы герцогом.

Эдмунд был в Лондоне в ту ночь. Или нет? Грейсон не помнил. Он не спрашивал брата, где тот

был. Он вообще не думал об Эдмунде у него были другие заботы.

Но теперь он подумал.

— Харрис! — крикнул Грейсон.

Дворецкий появился в дверях мгновенно.

— Да, ваша светлость?

— Где сейчас лорд Эдмунд?

— Лорд Эдмунд в Лондоне, ваша светлость. Он приезжал на свадьбу, но уехал на следующий

день.

— Он знал о том, что случилось в ночь перед свадьбой?

Харрис помедлил.

— Не могу знать, ваша светлость. Лорд Эдмунд не обсуждал со мной этого.

— Хорошо,можете идти.

Харрис вышел. Грейсон остался у окна, сжимая кулаки.

Эдмунд. Он всегда был завистливым, лживым, готовым на подлость. Но смог бы он зайти так

далеко? Смог бы он нанять художника, чтобы тот соблазнил его невесту? Смог бы он разрушить

брак собственного брата ради наследства?

«Да, — сказал внутренний голос. — Смог бы. Ты сам знаешь, на что способен Эдмунд».

Грейсон вспомнил, как пять лет назад Эдмунд проиграл в карты крупную сумму и потребовал,

чтобы Грейсон заплатил его долги. Как он угрожал, что расскажет отцу о… О чём-то, чего не

было. Как он врал, изворачивался, унижался.

Тогда Грейсон заплатил. Не потому, что боялся угроз, а потому, что не хотел скандала. Но

после этого он стал держать брата на расстоянии.

А теперь — этот брак. Эта свадьба. Эта ночь в оранжерее.

Грейсон почувствовал, как в груди поднимается новая волна гнева. Не на Аурелию, а на того,

кто мог быть настоящим виновником. Он ещё не знал, виновен ли Эдмунд, но он собирался это

выяснить.

Он подошёл к письменному столу, сел и взял перо. Бумага была чистой, белой, и он смотрел на

неё несколько секунд, подбирая слова. Потом начал писать.

«Дорогой Эдмунд, я надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии. Мне нужна твоя

помощь. Приезжай в Блэквуд-Холл как можно скорее. Дело не терпит отлагательств. Твой брат,

Грейсон».

Он перечитал письмо, сложил его, запечатал сургучом и поставил печать. Потом позвонил в

колокольчик.

Вошедший лакей взял письмо и вышел.

Грейсон откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Если Эдмунд виновен, он испугается и

начнёт заметать следы. Если не виновен — приедет и поможет. В любом случае, это был первый

шаг к правде.

Он открыл глаза и снова позвонил в колокольчик. На этот раз вошёл Харрис.

— Гости всё ещё в доме? — спросил Грейсон.

— Так точно, ваша светлость. Лорд Мортон изволили проснуться и сейчас завтракают в

гостиной. Лорд Честерфилд и мистер Блэквуд уехали на охоту, но обещали вернуться к вечеру.

Дамы тоже здесь.

Грейсон кивнул. Ему не нужны были свидетели. Не нужны пьяные лица, женский визг, карты и

пустые бутылки. Ему нужна была тишина. И Аурелия.

— Передайте лорду Мортону и остальным, что я благодарю их за визит, но вынужден просить их

покинуть Блэквуд-Холл до наступления темноты. Скажите, что у меня неотложные дела. Пусть

экипажи подадут через час.

Харрис не выразил удивления. Он слишком долго служил Грейсону, чтобы удивляться его

приказам.

— Слушаюсь, ваша светлость.

— И ещё, — добавил Грейсон, когда дворецкий уже взялся за дверную ручку. — Чтобы ни одна

душа не осталась в доме к семи вечера, кроме необходимой прислуги. Я ужинаю с герцогиней.

Наедине.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон остался один. Теперь не останется ни гостей, ни шума, ни лишних глаз. Только он,

Аурелия и тишина, в которой предстояло сказать самые важные слова.

Он подошёл к гардеробу и открыл дверцу.

Сюртуков было много — тёмно-синий, чёрный, серый, зелёный. Грейсон выбрал тёмно-синий, с

серебряными пуговицами — тот, что особенно шёл к его глазам. Рубашку — белую, тонкого

батиста, с кружевными манжетами. Шейный платок — шёлковый, пепельного цвета. Бриджи —

чёрные, безупречно отглаженные. Сапоги — до блеска начищенные Харрисом.

Грейсон одевался медленно, тщательно, как перед важной встречей. Каждое движение было

выверенным, каждое решение обдуманным. Он смотрел в зеркало и поправлял то шейный платок, то

воротник, то манжеты.

Грейсон хотел быть безупречным.

Он хотел, чтобы Аурелия смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Он хотел, чтобы она думала о нём так же, как он думает о ней. С желанием, с болью, с

отчаянием.

Закончив, Грейсон ещё раз оглядел себя в зеркале и остался доволен. Он был красив,он знал

это. У него были правильные черты лица, выразительные серо-зелёные глаза, сильное тело.