женщинами.
Он молчал. Течение в бассейне успокоилась, и в тишине было слышно, как где-то капает вода.
— Вы не можете просить развода, — сказал наконец Грейсон. — Женщина не может просить
развода. Это решает мужчина.
— В церкви перед Богом мы давали клятвы друг другу, — спокойно ответила я. — Значит, и
просить развода мы можем друг у друга. И я прошу.
Он выпрямился во весь рост, и я увидела его целиком — мокрого, обнажённого, и прекрасного в
своей ярости. Вода стекала по его груди, по животу, по бёдрам, и я заставила себя смотреть
ему в глаза.
— Вы не понимаете, чего просите, — сказал Грейсон, и в его голосе зазвучали стальные ноты.
— Развод — это скандал. Это позор для обеих семей. Вы будете изгоем. Ни один порядочный дом
не примет вас. Ни одна женщина не подаст вам руки. Вы умрёте в одиночестве, в какой-нибудь
деревушке, под чужим именем.
— Я готова, — сказала я. — Лучше одиночество, чем жизнь с человеком, который меня
ненавидит.
— Я не ненавижу вас, — сказал он тихо.
— Тогда что вы чувствуете? — спросила я.
Грейсон не ответил. Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и я видела, как на его
скулах ходят желваки.
— Я не дам вам развода, — наконец выпалил он.
— Тогда я уеду, — ответила я. — Я вернусь в Хоторн-хаус или сниму дом в Лондоне. Буду жить
отдельно. Вы будете платить мне содержание, как и положено по закону, и мы не будем
видеться.
— Вы не можете уехать без моего разрешения, — возразил он.
— Могу, — гневно ответила я. — И уеду!
Грейсон вышел из бассейна.
Я не ожидала этого. Я думала, он будет спорить, кричать, угрожать — но не выходить из воды,
не стоять передо мной голым, с катящимися по телу каплями, с мокрыми волосами, прилипшими к
лицу. Он был великолепен — и это было ужасно. Потому что я не должна была думать о нём так.
Потому что он был моим врагом.
Он сделал шаг ко мне. Я вжалась спиной в дверной косяк, но отступать было некуда.
— Вы не уедете, — спокойно сказал он. — Потому что вы хотите доказать свою невиновность. Вы
хотите найти Фэрбенкса и заставить его говорить. И вы не сможете сделать этого, если будете
прятаться в Хоторн-хаусе или в лондонском особняке.
— Смогу, — ответила я, но голос прозвучал неуверенно.
— Не сможете, — повторил Грейсон. — Вы останетесь здесь. В Блэквуд-Холле. Потому что отсюда
вы сможете действовать. Потому что здесь у вас есть свобода. Моя мать не будет вмешиваться.
Слуги будут выполнять ваши приказы. Вы сможете писать письма, посылать людей в Лондон,
нанимать сыщиков. Здесь вы хозяйка. А в Хоторн-хаусе вы будете пленницей.
Я молчала. Он был прав. И это ужасно бесило.
— Хорошо, — согласилась я. — Я останусь. Но на моих условиях.
— Каких? — спросил он.
— Мы не будем жить как муж и жена, — сказала я. — У меня будет своя спальня. Вы не будете
входить в неё без моего разрешения. Я не буду вмешиваться в ваши дела, а вы — мои. Я буду
заниматься расследованием, а вы — тем, чем вы занимались до моего приезда. Пить, играть в
карты и развлекаться с сомнительными женщинами.
Грейсон усмехнулся.
— Вы ревнуете?
— Нет, — стараясь говорить невозмутимо ответила я. — Мне всё равно.
— Лжёте, — сказал он. — Вы ревнуете. И это хорошо.
— Почему это хорошо?
— Потому что если вы ревнуете — значит, я вам не безразличен, — ответил Грейсон. — А если я
вам не безразличен — значит, у нас есть шанс.
Он подошёл ещё ближе. Теперь нас разделяло меньше шага. Я чувствовала жар его тела,
чувствовала запах воды и мыла, смешанный с запахом его кожи. — Я не дам вам развода, —
повторил он. — Но я частично согласен на ваши условия. Вы будете жить в Блэквуд-Холле,
заниматься своими делами, искать правду. Я не буду к вам прикасаться. Я не буду входить в
вашу комнату. Я не буду вмешиваться.
— И? — спросила я, чувствуя, что это не всё.
— И я ставлю одно условие, — сказал он. — Если вы согласитесь на него — я подпишу любые
бумаги, какие вы захотите. Через год, через два, через пять. Когда вы докажете свою
невиновность или когда поймёте, что доказать её невозможно.
— Какое условие? — нервно спросила я.
Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Вы родите мне наследника, — просто сказал он.
Я замерла.
— Что?
— Вы слышали, — сказал он. — Мне нужен наследник. Сын, который продолжит род. Я не хочу
снова жениться. Не хочу проходить через всё это — сватовство, помолвку, свадьбу. Не хочу
рисковать, что следующая жена окажется такой же…-Он запнулся, подбирая слово. — Что
следующая жена разобьёт мне сердце.
— Вы предлагаете мне стать лишь матерью вашего наследника? — спросила я, чувствуя, как гнев
поднимается в груди.
— Я прошу вас выполнить свой долг, — сказал он. — Вы моя жена. У нас есть брачный контракт.
По закону вы обязаны дать мне наследника.
— По закону я обязана делить с вами постель, — возразила я. — Но не обязана рожать детей.
— Вы обязаны, — сказал он. — Брачный контракт, который подписал ваш отец, чётко
оговаривает: в случае отсутствия наследника мужского пола в течение трёх лет, герцог имеет
право требовать развода.
— Вы этого хотите? — спросила я. — Развода?
— Нет, — сказал Грейсон. — Я хочу наследника. А потом делайте что хотите. Можете уехать в
Лондон, можете жить в Хоторн-хаусе, можете путешествовать по Европе. Я не буду вас
удерживать.
— А если я откажусь?
— Тогда вы останетесь здесь, в Блэквуд-Холле, и мы будем жить под одной крышей как кошка с
собакой, — заявил он. — Я не дам вам развода. Вы не сможете уехать без моего разрешения. И
мы будем мучить друг друга до конца наших дней.
Грейсон говорил спокойно, ровно, но я видела, что он не шутит. Он был готов на это. Он был
готов на годы войны, на ежедневные перепалки, на ненависть, которая будет разъедать нас
обоих.
— Вы чудовище! — возмущено воскликнула я.
— Я герцог, — спокойно ответил Грейсон. — Мы все чудовища, когда речь идёт о продолжении
рода.
Я смотрела на него и думала. О том, что он прав. Я не смогу вести расследование, если буду
прятаться в Хоторн-хаусе. О том, что мне нужна свобода, а свободу он даст мне только в обмен
на наследника. О том, что я не хочу рожать ребёнка от мужчины, который меня не любит и
которому я не доверяю.
Но я также думала о том, что у меня нет выбора.
— Хорошо, — сказала я. — Я согласна.
Грейсон прищурился.
— Так быстро? — спросил он. — Я ожидал большего сопротивления.
— Разве сопротивление имеет смысл? — спросила я. — Вы поставили условия. Я их приняла. Но я
добавлю к ним свои.
— Какие? — с интересом спросил он, внимательно глядя на меня своими серо-зелёными глазами.
— Первое: ребёнок будет зачат только тогда, когда я сама этого захочу. Вы не будете
принуждать меня. Вы не будете входить в мою комнату без моего приглашения. Вы не будете
прикасаться ко мне без моего согласия.
— Согласен, — быстро сказал он.
— Второе: вы поможете мне в расследовании. Вы дадите мне людей, лошадей, деньги. Вы
напишете письма в Лондон, чтобы найти Фэрбенкса. Вы будете моим союзником, а не врагом.
Он помолчал.
— Согласен, — сказал он наконец.
— Третье: когда я рожу наследника — вы подпишете бумаги о раздельном проживании. Я уеду. Вы
останетесь. Мы не будем видеться, если только этого не потребуют обстоятельства.
Грейсон смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я не отводила глаз.
— Согласен, — вновь произнёс он.
— Тогда мы договорились, — продолжила я.
— Договорились, — повторил Грейсон.
Он протянул руку. Такую мокрую и горячую. Я пожала её, чувствуя, как его пальцы смыкаются
