расторгнет помолвку, и ты останешься ни с чем.

Грейсон обернулся к жене. Она стояла бледная, вцепившись в юбку, и в её глазах он увидел не

знание. Потрясение. Она не знала. Она слышала это впервые. Её губы дрожали, и она смотрела

на мачеху так, будто видела её в первый раз.

— Вы не знали? — тихо спросил Грейсон, касаясь её руки. Его голос дрожал, он сам не узнал

его.

— Нет, — ответила она, и её голос был слабым, почти неслышным. — Она не говорила мне о

письмах. Она говорила только о том, что если я не подчинюсь, она расскажет вам… Что-то…

Какая-то тайна… Я думала, у неё есть что-то настоящее. Какая-то настоящая тайна, которую я

не помню. Я боялась спросить.

— Дурочка, — леди Маргарет рассмеялась громче, и в этом смехе было торжество победителя. —

Ты поверила мне на слово. Ты даже не спросила, какие у меня доказательства. Ты просто

испугалась. Как всегда.

— Замолчите, — сказал Грейсон, делая шаг к ней. Его голос был низким, и в нём слышалась

угроза.

— Не замолчу, — мачеха выпрямилась, и её глаза загорелись безумным огнём. — Я хочу, чтобы

вы знали всё, ваша светлость. Я узнала, что ваш брат, лорд Эдмунд, задолжал крупную сумму

ростовщикам. Я навела справки в Лондоне. Оказалось, он отчаянно нуждается в деньгах. Я

предложила ему сделку: он находит человека, который поможет мне опорочить Аурелию в ваших

глазах, а я даю ему деньги. Тысячу гиней. Он согласился. И нашёл художника Фэрбенкса.

— Вы заплатили ему? — спросил Грейсон, чувствуя, как холодная ярость разливается по его

венам.

— Я перевела деньги через подставное лицо, — ответила мачеха, и в её голосе зазвучала

гордость, гордость за хорошо проделанную работу. — Эдмунд не знал, откуда они. Он думал, что

это его знакомый из Лондона, карточный игрок, которому он задолжал. А я осталась в тени.

Чистая, невинная, ни при чём.

— А записка? — спросила Аурелия, и в её голосе, несмотря на дрожь, зазвучала сталь. — Та,

что заставила меня прийти в оранжерею в полночь?

— Я написала её, — леди Маргарет улыбнулась, и в этой улыбке было столько злорадства, что

Грейсону стало не по себе. — От имени Фэрбенкса. Я знала, что ты боишься. Я знала, что ты

подчинишься. Я написала: «Приходи в оранжерею в полночь. Если не придёшь, я расскажу ему

всё. Ты знаешь, о чём я». И ты пришла. Ты пришла, поцеловала этого грязного художника, а я…

Я осталась ждать.

— Вы ждали, что кто-то узнает? — спросил Грейсон.

— Я ждала, что вы узнаете, ваша светлость, — ответила леди Маргарет, и в её глазах

заплясали бесенята. — И вы узнали. Вы сами пришли в оранжерею. Вы сами всё увидели. И я

подумала: свершилось. Он разорвёт помолвку, Аурелия опозорена, моя Летиция получит шанс.

— Но я не разорвал помолвку, — сказал Грейсон.

— Не разорвали, — в голосе мачехи зазвучала ненависть, и она сжала подлокотники кресла так,

что побелели костяшки. — Вы женились и уехали. Я не понимала, зачем. Вы видели, как она

целуется с другим, и всё равно надели ей кольцо на палец. Вы глупец, ваша светлость.

— Возможно, — ответил Грейсон, и его голос был спокоен, хотя внутри всё кипело. — Но я

женился на ней, потому что любил её. И до сих пор люблю.

— Любовь! — фыркнула леди Маргарет. — Что вы знаете о любви? Я двадцать лет сидела в этой

дыре, терпела своего мужа, смотрела, как он обожает Аурелию, а мою дочь даже не замечает. Я

заслужила награду. И я её получила.

— Какую награду? — спросила Аурелия, и в её голосе зазвучала ненависть.

— Ваши с отцом деньги, — ответила мачеха, и в её голосе зазвучало торжество. — Часть из них

я перевела Эдмунду, часть — Фэрбенксу. Остальное положила на счёт Летиции. Она теперь

богатая невеста. Ей не нужен герцог. Она найдёт себе мужа и без вашей помощи.

— Вы продали фамильные драгоценности? — не без гнева поинтересовался Грейсон.

— И не жалею, — ответила леди Маргарет. — Они всё равно достались бы Аурелии. А она

недостойна их носить.

— Вы чудовище, — прошептала Аурелия, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучала

настоящая, глубокая ненависть.

— Чудовище? — леди Маргарет засмеялась, и в её смехе было безумие. Чистое, холодное

безумие, которое копилось годами. — Я — чудовище? А ты, тихая овечка, которая позволила себя

шантажировать, которая предала своего жениха — ты кто? Ты думаешь, ты заслужила его любовь?

— Я не предавала, — сказала Аурелия, и её голос дрожал, но она держалась. — Я защищала его.

Я не хотела, чтобы его имя было опозорено. Я думала, что если вы расскажете о письмах, он

отвернётся от меня. Как отвернулся в оранжерее.

— Ты просто трусиха, Аурелия, — прошипела леди Маргарет, делая шаг вперёд. — Ты всегда была

трусихой. Боялась отца, боялась меня, боялась герцога. И сейчас боишься. Я вижу, как дрожат

твои руки.

— Она не трусиха, — сказал Грейсон, вставая между женой и мачехой. — Она смелее вас, леди

Маргарет. Она приехала в мой дом, когда я выгнал её. Она выдержала мою ненависть и

холодность. Она не сдалась.

— О, как трогательно, — леди Маргарет покачала головой, и в её движении было что-то

змеиное. — Защищаете свою жену? Хорошо. Но знаете, ваша светлость… Я не закончила.

— Что вы ещё можете сказать? — спросил Грейсон.

— Я могу сказать, что вы проиграли, — ответила мачеха, и её голос стал тише, почти

ласковым. — Вы думаете, что победили, потому что нашли меня? Но вы не нашли Фэрбенкса. Ваш

брат сбежал. Доказательств у вас нет, одни слова. А слова, ваша светлость, ничего не стоят.

— У нас есть письма, — сказала Аурелия. — Письма, которые вы писали Фэрбенксу. Мы нашли их

в оранжерее.

— Письма? — леди Маргарет рассмеялась-громко, от души, и в этом смехе было столько

злорадства, что Грейсону стало не по себе. — Вы думаете, я была такой дурой, что подписывала

их своим именем? Я подписывалась чужими инициалами. Вы не докажете ничего.

— Мы докажем, — сказал Грейсон. — Судьи разберутся.

— Судьи? — леди Маргарет сделала ещё шаг. — Вы не отдадите меня судьям. Потому что если вы

это сделаете, весь Лондон узнает о письмах, о поцелуе, о том, что ваша жена целовалась с

художником. Скандал будет чудовищный. Ваше имя, ваша репутация… Всё полетит в тартарары. Вы

этого хотите?

Грейсон молчал. Она была права, в какой-то степени. Публичный скандал уничтожил бы Аурелию.

Её имя было бы опозорено, и никакая правда не смыла бы грязь.

— Так что, ваша светлость, — леди Маргарет стояла перед ним, торжествующая, — вы ничего не

можете мне сделать. Вы отпустите меня. Дадите денег. И я уеду. В Америку, во Францию, куда

угодно. А вы останетесь здесь, с вашей опозоренной женой, и будете вспоминать меня добрым

словом.

— Вы ошибаетесь, — сказала Аурелия, и в её голосе зазвучала такая сила, что Грейсон

обернулся к ней. — Я не боюсь скандала. Я не боюсь сплетен. Я боюсь только одного — жить во

лжи. И я больше не буду в ней жить.

— Ах, ты не боишься? — леди Маргарет шагнула к падчерице, и в её руке блеснуло лезвие. — А

зря.

Всё произошло в одно мгновение. Грейсон увидел нож. Небольшой, с тонкой рукоятью, которая

блеснула в свете свечей. Лезвие было длиной в ладонь, заточено до блеска. Он не знал, откуда

он у неё. Может быть, леди Маргарет взяла его из кухни перед их приездом, может быть,

хранила годами в тайнике. Но времени гадать не было.

— Аурелия, отойди назад! — крикнул он, бросаясь вперёд.

Он успел заслонить жену и почувствовал удар. Глухой, толчок в грудь, а потом боль. Острую,

пронзительную, как будто его тело разрывали изнутри. Лезвие вошло выше сердца, под правую

ключицу, глубоко. Грейсон слышал, как хрустнула плоть, как лезвие скользнуло между рёбрами.