— Аурелия, — прошептал он.

— Я здесь, — ответила я, сжимая его руку.

Мой голос дрожал. Я не могла его сдержать.

— Я здесь. Я никуда не уходила.

— Сколько… — начал он, но голос сорвался.

— Три дня, — сказала я. — Три дня ты был без сознания.

Он закрыл глаза, и я испугалась, что он снова потерял сознание. Но он сжал мои пальцы.

— Ты плакала, — хрипло произнёс он.

— Нет, — соврала я.

— Врёшь.

— Да, — призналась я. — Плакала. Очень много. И ещё буду плакать, если ты умрёшь.

— Я не умру, — ответил он. — Обещаю.

Его голос был слабым, почти неслышным, но в нём слышалась та самая упрямая нотка, которую я

так любила.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб. Его кожа была горячей, но уже не той обжигающей, что

вчера.

— Лежи, — сказала я. — Тебе нельзя двигаться.

Он хотел возразить, но силы оставили его, и он только выдохнул с досадой.

Я села рядом на край кровати и взяла его руку в свои.

Дни шли. Медленно, тягуче.

Грейсон поправлялся. Сначала он мог только лежать и смотреть в потолок. Потом сидеть,

опираясь на подушки. Потом вставать с моей помощью и делать несколько шагов по комнате.

Я была рядом каждый день. Помогала ему одеваться, приносила еду, читала вслух, когда он

уставал. Мы разговаривали обо всём и ни о чём. О книгах, о погоде, о его детстве.

— Ты не спрашиваешь о моём прошлом, — сказала я однажды.

— Ты расскажешь, когда будешь готова, — ответил он. — Я тебя не тороплю.

Я была благодарна ему за это.

Он становился сильнее с каждым днём. И я замечала, как он смотрит на меня.

Не так, как раньше, с вызовом, с желанием, с ненавистью. Теперь он смотрел иначе. Тепло.

Благодарно. И ещё с чем-то таким, от чего у меня перехватывало дыхание.

Грейсон хотел меня. Я видела это по тому, как его взгляд скользил по моему телу, когда он

думал, что я не смотрю. По тому, как он напрягался, когда я поправляла его подушки или

касалась его руки.

И я хотела его. Хотела так, что сводило скулы.

Но сначала он должен был поправиться.

*****

Прошло три недели.

Грейсон уже ходил без моей помощи. Медленно, осторожно, но ходил. Делал круги по комнате,

останавливался у окна, смотрел на сад, который постепенно засыпало первым снегом.

— Я почти здоров, — сказал он однажды вечером.

— Ты почти здоров, — согласилась я.

— Когда мы вернёмся в наше поместье?

— Когда врач разрешит.

Грейсон вздохнул, но спорить не стал.

В тот вечер мы сидели у камина. Он в кресле, укутанный в пледы, я на полу, прислонившись к

его ногам. Огонь потрескивал, отбрасывая тени на стены, и в комнате было тихо и спокойно.

— Аурелия, — сказал он.

— Мм?

— Иди ко мне.

Я поднялась и села на подлокотник его кресла. Он обнял меня здоровой рукой, притянул ближе.

— Я хочу тебя, — сказал он чуть слышно.

Голос его был низким, хриплым, и в нём не было ничего, кроме правды.

— Я хочу тебя так сильно, что не могу думать ни о чём другом.

Я посмотрела на него. В свете камина его глаза блестели.

— Ты ещё не полностью здоров, — ответила я.

— Я здоров настолько, чтобы любить свою жену.

В его голосе была такая уверенность, что я не стала спорить.

Я встала и подошла к двери. Заперла её.

Потом вернулась к камину и начала расстёгивать пуговицы своего платья.

Он смотрел на меня, не отрываясь. Я не торопилась. Пуговица за пуговицей, сантиметр за

сантиметром, я освобождала своё тело от дневной одежды.

Платье упало на пол, зашуршало, как опавшая листва.

Я расшнуровала корсет. Медленно, чтобы он видел каждое моё движение. Нижняя юбка скользнула

вниз.

Я осталась в одной сорочке. Тонкой, почти прозрачной, и в свете камина моё тело виднелось

сквозь ткань.

— Иди ко мне, — вновь позвал Грейсон.

Я подошла. Села к нему на колени, осторожно, чтобы не задеть его грудь. Он обнял меня,

притянул к себе, и я почувствовала, как его руки скользят по моей спине, по талии, по

бёдрам.

— Ты прекрасна, — шепнул Грейсон, и в его голосе было такое восхищение, что у меня замерло

сердце.

— А ты — очень нетерпелив, — с укором ответила я.

— Я ждал почти месяц. Это вечность.

Он поцеловал меня. Медленно, сладко, как будто пробовал на вкус.

Его губы двигались по моим с такой нежностью, что я забыла, где мы, и кто мы, и как мы

здесь оказались. Остались только он, только я, только этот миг.

Я положила руки ему на плечи, провела пальцами по его шее, по волосам. Он выдохнул, и я

почувствовала, как его дыхание сбивается.

— Помоги мне снять рубашку, — попросил он.

Я справилась быстро. Расстегнула пуговицы, стянула ткань с его плеч. Грейсон остался с

повязкой на груди, но я уже привыкла к ней, и она не мешала.

Я провела ладонями по его торсу, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, тёплую кожу, ровный

стук сердца.

— Тебе не больно? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Совсем не больно.

Я поверила ему.

Он поднялся с кресла, и мы переместились к кровати.

Он лёг на спину, я рядом. Свечи догорали, но света камина было достаточно. Мягкого,

золотистого, ласкового.

Я повернулась к нему, положила руку ему на грудь, на здоровую сторону, подальше от раны и

начала целовать.

Его губы, подбородок, шею. Ключицы, плечи, то место, где сердце билось гулко и сильно.

Он вздыхал, закрывал глаза, и его пальцы перебирали мои волосы.

— Что ты делаешь? — прошептал он.

— Любуюсь тобой, — ответила я. — Целую тебя. Я делаю всё, что хочу, потому что могу.

Я опустилась ниже, целуя его грудь вокруг повязки, его живот, дорожку тёмных волос, которая

вела вниз.

Он застонал, сжал простыни, и я почувствовала, как его тело напряглось под моими губами.

— Ты сводишь меня с ума, — сказал он.

— Я хочу, чтобы ты это запомнил, — ответила я. — Каждый миг.

Вернувшись к его губам, я помогла ему избавиться от остатков одежды, потом сняла с себя

сорочку.

Наши тела встретились. Его, горячее, сильное, почти зажившее, и моё, напряжённое, ждущее.

Он посмотрел на меня, и в его глазах был такой голод, что у меня перехватило дыхание.

Он провёл рукой по моему животу, по боку, по бедру, медленно, почти благоговейно.

— Я хочу тебя, — сказал он.Прямо мейчас.

— Тогда не мешай, — ответила я.

Я села на него сверху, чувствуя, как его тело напрягается подо мной.

Он был твёрдым, горячим, и я медленно опустилась, давая нам обоим привыкнуть.

Я почувствовала напряжение, лёгкую боль, не острую, скорее ноющую.

Это тело, в котором я жила, не знало мужчины.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

В моей голове промелькнуло воспоминание. Другое тело, другая постель, другой мужчина.

Костя. Наша первая ночь в Москве, в его квартире, с видом на ночной город. Тогда я была

неопытной, и он вёл. Всё было быстро, неловко, и я думала, что так и должно быть.

Теперь я понимала — нет. Не так.

Я расслабилась, и боль ушла, сменившись полнотой, которую трудно описать словами.

— Ты в порядке? — спросил Грейсон, и в его голосе было беспокойство.

— Да, — ответила я, открывая глаза. — Всё хорошо.

— Ты дрожишь.

— Это не от холода, — я улыбнулась и начала двигаться.

Медленно, плавно, как волны, набегающие на берег.

Грейсон закрыл глаза, и я видела, как его лицо искажается удовольствием,то самое выражение,

которое я ждала так долго.

— Не останавливайся, — попросил он.

— Я и не собиралась!

Я двигалась, задавая ритм, чувствуя, как дыхание Грейсона становится глубже, как его руки

скользят по моей спине, по груди, по животу.

Он искал мои губы, находил, целовал, и в этих поцелуях было всё, и страсть, и нежность, и

благодарность, и обещание.