— Вот теперь верю.

Мы вышли в коридор.

После передачи воздушного командования Маркусу Адриан все чаще приезжал на процедуры без сопровождения дома. Иногда с государственным поверенным, если требовались документы. Иногда один.

Сегодня тоже один.

Я спросила:

— Тебя кто-нибудь заберет?

Он поднял бровь.

— Это забота или контроль?

— Обычный вопрос человеку, которого десять минут назад качнуло у стола.

Адриан подумал.

— Тогда забота.

— Не наглей.

Он улыбнулся.

— Королевский водитель ждет.

— Хорошо.

— Тебя?

— Тея через двадцать минут закончит смену. Поедем вместе.

Адриан кивнул.

И ушел.

Не предложил остаться до приезда Теи.

Не попросил написать вечером.

Не потребовал узнать результаты моего ночного наблюдения.

Когда-то мне казалось, что изменения должны быть большими, чтобы иметь значение.

Теперь я замечала именно такие вещи.

После третьей возвращенной единицы я впервые поняла, насколько долго жила в состоянии постоянной усталости.

Не в тот же день.

Через неделю.

Я проснулась утром до будильного колокола, открыла глаза и несколько секунд лежала, пытаясь понять, что необычного.

Потом поняла.

Я выспалась.

Не просто провела восемь часов в кровати.

Проснулась отдохнувшей.

Это ощущение оказалось настолько непривычным, что я специально поднялась, умылась, приготовила завтрак и только потом позволила себе поверить, что через час не захочу снова лечь.

Не захотела.

До Коллегии дошла пешком.

Провела две консультации.

После обеда работала с договорной печатью почти сорок минут без дрожи в руках.

Орен стоял рядом и следил за временем.

Когда я закончила, он посмотрел на измеритель.

— Восемь минут больше вашего прежнего безопасного предела.

Я сразу напряглась.

— И?

— Никакой перегрузки.

Я улыбнулась.

— Вы могли сказать это первым.

— Тогда вы бы не услышали цифру.

Он передал мне результаты.

— Не делайте из одного хорошего дня новую норму. Организм восстанавливается не по прямой линии.

— Знаю.

— Но?

Я посмотрела на пластину.

— Но это действительно лучше.

— Да.

От Орена такое «да» стоило длинной речи.

Я забрала документы.

Через два дня клиент принес мне сложную договорную конструкцию, связанную с наследованием торгового дома. Пришлось работать почти три часа с перерывами.

Раньше после такой нагрузки я возвращалась домой, ела что-нибудь наспех и ложилась.

В этот раз вечером встретилась с Теей.

Мы пошли ужинать.

Потом прошлись по набережной.

Я вернулась домой после десяти и только тогда почувствовала нормальную усталость после длинного дня.

Нормальную.

Не ту, которая начиналась утром и не зависела от того, что я делаю.

В лечебной коллегии мои впечатления интересовали меньше, чем показатели.

Они улучшались тоже.

Скорость восстановления живой нити росла.

Собственная магия держалась стабильнее.

Некоторые показатели, связанные с репродуктивной системой, начали постепенно возвращаться в прежний диапазон, но Айра сразу предупредила:

— Не превращайте это в вывод о будущем.

— Я не собираюсь.

— Хорошо.

— Вы сейчас ждете, что я спрошу, смогу ли иметь детей?

Она помолчала.

— Многие спрашивают.

Я посмотрела на результаты.

Когда-то этот вопрос определял почти каждый месяц моей жизни.

Сейчас он неожиданно не был первым.

— Если когда-нибудь захочу это выяснить, пройду отдельное обследование.

Айра кивнула.

— Именно.

Мне понравился собственный ответ.

Не потому, что я перестала хотеть детей.

Я просто больше не хотела измерять возвращение своей жизни только способностью выполнить ту функцию, из-за которой меня когда-то признали неудобной женой.

Четвертую единицу вернули через десять дней.

Пятую — еще через восемь.

К этому времени процедуры потеряли ту особую страшную торжественность, которая была у первой.

И это было хорошо.

Мы приходили.

Подписывали подтверждение.

Врачи сверяли показатели.

Я ложилась на одну кушетку, Адриан — на другую.

Между нами включали измерительный контур.

Одна единица переходила обратно.

Потом несколько часов наблюдения.

Анализы.

Домой.

Жизненный срок по-прежнему оставался чем-то огромным по смыслу, но сама медицина становилась работой.

Не ритуалом.

После четвертой реституции Адриан впервые не смог удержать даже средний уровень пламени без заметного колебания.

Он разозлился.

Не на меня.

На себя.

Я увидела это в защищенном испытательном зале.

Рейнар попросил его поднять нагрузку до установленного значения. Огонь появился ровный, но через несколько секунд начал двигаться слишком резко. Адриан попытался стабилизировать.

Рейнар сразу остановил:

— Не удерживайте силой.

— Я могу.

— Именно это нам сейчас не нужно проверять.

Адриан погасил пламя.

— Еще раз.

— Нет.

— Показатель мог быть случайным.

— Нет.

— Вы даже не повторили.

Рейнар спокойно посмотрел.

— Господин Реваль, я наблюдаю ваше ядро несколько недель. Сегодня собственная компенсация недостаточна для этой нагрузки. Повторный тест через двое суток.

Адриан сжал челюсть.

— Я способен продолжить.

— Вероятно. И именно поэтому запрещаю.

Я стояла за защитной линией и узнавала в нем себя.

Не ту, которая хотела забрать годы.

Ту, которая после возвращения в профессию пыталась доказать Орену, что может держать контур еще пять минут.

Когда мы вышли, сказала:

— Раздражает?

Адриан посмотрел.

— Очень.

— Добро пожаловать.

— Куда?

— В мир, где врач говорит тебе перестать, хотя ты уверен, что можешь еще.

Он несколько секунд смотрел.

Потом рассмеялся.

— Теперь понимаю, почему ты все время на них злилась.

— Я была права?

— Нет.

— Очень неприятный ответ.

— Зато точный.

Мы спускались по лестнице вместе.

Адриан шел медленнее, чем обычно.

Не настолько, чтобы это выглядело болезнью.

Просто тело больше не позволяло забывать, что у нагрузки есть цена.

— Совет использует эти результаты? — спросила я.

— Уже.

— Что говорят?

— Что глава стратегического дома, который не может стабильно держать среднее пламя после медицинской процедуры, становится зависимым от временного командования.

— Это правда.

Он посмотрел на меня.

— Спасибо.

— А что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Ничего. Просто иногда очень хочется, чтобы кто-нибудь был необъективен в мою пользу.

— У тебя есть мать.

Адриан усмехнулся.

— Очень смешно.

— Она против дальнейшей реституции?

— Уже нет.

Я удивилась.

— Совсем?

— Она все еще боится за ядро. Но после того, как получила доступ к техническому описанию ОП-1, перестала говорить, что часть ресурса стоит оставить ради дома.

— Почему?

Он помолчал.

— Сказала, что ей неприятно узнавать, сколько лет она гордилась моей силой, не спрашивая, откуда та взялась.

Я ничего не ответила.

Эстелле тоже приходилось перестраивать не только мнение о моем браке.

Свою картину сына.

Дома.

Традиции, которую она защищала.

— Она хочет поговорить с тобой, — добавил Адриан.

— Сейчас?

— Нет. Когда ты сама захочешь.

— Ты так и передал?

— Да.

Я кивнула.

— Тогда пока не хочу.

— Хорошо.

И все.

Он не стал убеждать, что матери тяжело.

Не объяснил, что ей нужно дать шанс.

Оставил мой ответ моим.

Пятая возвращенная единица изменила мои профессиональные показатели настолько, что Орен впервые разрешил мне самостоятельно вести сложное дело без обязательного предварительного контроля.