— Ваш брак длился шесть лет и восемь месяцев.

— Да.

— У вас тоже были проблемы со здоровьем?

На этот раз она сразу покачала головой.

— Это медицинская часть. Я не буду обсуждать ее сегодня.

— Понимаю.

— Но я разрешу Королевской Палате поднять мое закрытое производство и сравнить техническую структуру с вашей. Без передачи вам моих личных данных.

Я посмотрела на Мерису.

Она уже записывала.

— Этого достаточно, чтобы подать запрос?

— Да. И намного больше, чем было вчера.

Я повернулась к Илане.

— Спасибо.

Она усмехнулась.

— Не благодарите заранее. Может оказаться, что наши случаи вообще не связаны.

— Тогда это тоже будет полезным результатом.

— Вы действительно мастер.

— Пока снова ученица.

Илана удивилась.

— Вы возвращаетесь в профессию?

— Пытаюсь.

— После семи лет в Ревалях?

Я чуть помедлила.

— Именно после них.

Она кивнула, будто поняла больше, чем я сказала.

Мы больше не обсуждали ее брак. Илана подписала разрешение на техническое сравнение закрытого дела, забрала свой экземпляр и ушла.

Ни сенсационного признания, ни готового доказательства я не получила.

Еще месяц назад это, наверное, разочаровало бы меня.

Теперь наоборот.

В расследовании появился еще один материал, который сначала должен был посмотреть независимый специалист. Если печать Иланы окажется другой, придется принять. Если похожей — тогда появится следующий вопрос.

Именно так и должна была работать проверка.

Не потому, что мне очень хотелось оказаться правой.

Следующие двенадцать дней прошли без новых разоблачений.

И это оказалось одним из лучших периодов после развода.

Утром я приходила в Коллегию мастеров и занималась чужими делами.

Не Адрианом.

Не Норном.

Не семью годами.

Обычными договорами людей, которые понятия не имели, что моя живая нить стала частью государственного производства.

Первым учебным делом после зернового склада оказался спор двух братьев о мастерской стеклодува. Их отец еще при жизни передал старшему управление, но собственность оставил обоим. Через три года старший попытался доказать, что право управления автоматически превратилось в право единоличного владения.

Не превратилось.

Во втором деле женщина хотела досрочно прекратить договор ученичества дочери с ткацкой гильдией. Там уже я ошиблась.

Я прочитала штрафной раздел, увидела, что гильдия требует слишком большую сумму, и почти написала заключение о недействительности взыскания. Орен вернул мне бумаги.

— Еще раз.

— Что именно?

— Все.

Я перечитала.

Штраф действительно был незаконно завышен.

— Я не понимаю.

— Это заметно.

— Если хотите показать ошибку, покажите.

— Нет. Клиент вам тоже не покажет.

Пришлось начать сначала.

Только через двадцать минут я увидела приложение о стипендии. Гильдия три года оплачивала девушке проживание и питание. При досрочном уходе часть средств подлежала возврату отдельно от штрафа.

Общая сумма оставалась завышенной, но уже не настолько, как я решила сначала.

Орен прочитал новое заключение.

— В этот раз лучше.

— Я все равно нашла нарушение.

— А могла отправить клиента в суд с неправильным расчетом.

— Могла.

— Поэтому перестаньте воспринимать свою первую версию как личное достоинство, которое надо защищать.

Я сжала губы.

— Я ее не защищала.

— Вы смотрели на приложение так, будто оно предало вас.

К сожалению, именно так и было.

Я переписала заключение.

Через несколько дней заметила, что стала медленнее.

Для обычного человека это прозвучало бы как ухудшение.

Для меня было наоборот.

Я перестала хвататься за первое знакомое нарушение и сначала выясняла, что держит конструкцию целиком.

Орен тоже заметил.

Конечно, вслух не похвалил.

В конце первой недели только сказал:

— Сегодня никого не разорили ошибочным заключением. Уже достижение.

— Иногда я скучаю по преподавателям, которые хвалят учеников.

— Вы никогда у таких не учились.

— Именно поэтому и скучаю.

Он хмыкнул и выдал следующее дело.

Я возвращалась домой уставшей, но эта усталость отличалась от той, с которой жила последние годы. Раньше она была вязкой, необъяснимой, оставалась даже после сна. Теперь часть ее происходила от того, что я действительно работала: читала, считала, строила печати, спорила с Ореном и снова заставляла руки делать то, что они давно делали только в памяти.

Врачи следили, чтобы я не перегружала магию. Практические контуры ограничили по времени. Если начиналась дрожь, я прекращала работу, даже когда очень хотелось доказать, что могу еще.

Это раздражало.

Но после истории с собственной живой нитью я старалась не повторять старую привычку относиться к телу как к чему-то, что обязано выдержать мой график.

Новая квартира тоже постепенно перестала выглядеть временной.

Первые дни я не распаковывала половину коробок.

Не специально.

Просто каждый раз находилось что-то важнее: Палата, практика, лечебная коллегия, встреча с Мерисой.

Однажды вечером Тея пришла ко мне с большой глиняной миской, поставила ее на кухонный стол и сказала:

— Я больше не могу смотреть на это.

— На что?

— Ты живешь здесь почти две недели, а у тебя четыре тарелки, две кастрюли и ни одной нормальной миски.

— Мне хватает.

— Ты в этой кастрюле вчера подавала салат.

— И что?

— Теперь есть миска.

Я посмотрела на подарок.

— Это очень важный этап самостоятельной жизни?

— Конечно. Развод официально завершается только после покупки бесполезной кухонной посуды.

— Тогда у меня плохие новости. Миска полезная.

Она задумалась.

— Придется принести еще что-нибудь.

Мы вместе разобрали последние книги.

Я нашла старую фотографию с выпускного в Коллегии мастеров. Мне двадцать два, Тея рядом, Орен на заднем плане смотрит так, будто жалеет о выборе профессии.

Тея рассмеялась.

— У тебя тогда были ужасные волосы.

— У тебя тоже.

— Неправда.

— Я держу доказательство.

Мы поставили фотографию на полку.

Не свадебный портрет.

Не изображение дома Реваль.

Просто часть моей жизни, которая существовала раньше и почему-то легко нашла место в новой.

Компенсация после развода к тому времени уже поступила на отдельный счет.

Сумма была большой.

Справедливой.

Я не отказывалась от нее и не пыталась доказать независимость тем, что буду жить хуже, чем могу себе позволить.

Но ежедневные расходы решила вести отдельно.

Хотела снова понимать, сколько зарабатываю сама.

Пока ответ был простой:

ничего.

Восстановительная практика не оплачивалась.

Мне пришлось признать, что ждать первой собственной монеты хотелось почти неприлично сильно.

На тринадцатый день Орен положил передо мной регистрационную карту.

— Завтра экзамен.

Я подняла голову.

— Вы говорили две недели.

— Завтра четырнадцатый день.

Я посмотрела на календарь.

Он был прав.

— Не может быть.

— Время продолжает идти даже тогда, когда вы заняты собой.

Фраза прозвучала особенно неудачно.

Орен понял раньше меня.

— Это не было намеком на ваше дело.

— Я знаю.

— Хорошо.

Он подвинул карту.

— Теория утром. Практика после обеда. Три независимых задания. Я не принимаю итоговое решение один.

— Кто еще?

— Мастер Вела Корт и государственный регистратор.

— Вы специально выбрали людей, которые меня не знают?

— Разумеется.

— Спасибо.

— Не за что. Если провалитесь, повтор через месяц.

Я взяла карту.

— А если сдам?

— Вернем вторую ступень.

— Сразу?

— Сразу.

Я провела пальцем по строке, где все еще стояло прежнее состояние: