– Но ей можно насытиться.

– Нельзя.

Слово за слово, и уже через час мы возвращались обратно в общежитие с тяжелыми пакетами.

Двор перед общежитием что до нашего ухода, что после был заполнен студентами. На мгновение мне даже показалось, что их наоборот, стало еще больше. Но потом я поняла – мне не показалось.

Одни играли в детские игры, словно пытались удержать утекающее сквозь пальцы детство, – хотя я считала, что для нас всех оно закончилось еще давно. Мы с Лерой прошли мимо одной из таких небольших компаний – они играли в классики.

Другие сидели либо на лавочках, либо прямо на бордюре, разговаривали друг с другом, листали что-то в телефонах и не спеша пили кофе.

– Они опять собрались здесь, – тихо сказала Лера.

У входа и правда стояли мотоциклы, возле которых разговаривали несколько парней.

Среди них я сразу заметила Артема – он облокотился на мотоцикл и внимательно слушала невысокого парня, который с излишней эмоциональностью и жестами что-то ему объяснял.

Сегодня на улице было холоднее, чем обычно, так что черная футболка и кожаная куртка, которые он до этого носил, сменились теплой черной кофтой с высоким воротником – эта кофта облегала широкие плечи, ее рукава были закатаны до локтей.

– Даже не начинай, – я почти сразу отвела взгляд и уставилась на Леру.

– Что?

– Я знаю этот твой взгляд.

– Какой? – пристыдившись, подруга опустила взгляд на землю.

– Ты сейчас опять скажешь, что он красивый.

– Ну…

– Лера.

– Ладно, молчу… – пробурчала подруга и направилась вперед.

Мы почти подошли к крыльцу, когда пакет, который она несла, порвался – уже порезанный чем-то, он выдержал долгий путь, но сдался почти под самый конец.

Банки с газировкой с громким шумом упали вниз, некоторые из них покатились вниз. Упаковки с крупами шлепнулись и не пострадали. Намного меньше повезло яблокам – некоторые из них поцарапались и испортились если не при падении, то уж точно когда скатывались с лестницы вниз и ударялись об ее края.

– Да ну нет…

Лера с обреченностью и паникой развернулась и посмотрела на напитки и фрукты, покатившиеся от нее прочь.

Я поставила на землю свои пакеты, присела и начала собирать ближайшие к себе продукты, после чего складывала их внутрь пакетов.

Лера спустя некоторое время кинулась помогать мне, но ей было труднее сделать это из-за пышного телосложения.

Вместе мы собрали большую часть продуктов, прежде чем увидели, что оставшиеся яблоки укатились к мотоциклистам. Один из них уже успел собрать все яблоки и теперь держал их в руках, боясь уронить.

Я не решилась подходить туда. Не хватало еще нарваться на очередные замечания со стороны Воронцова и его друзей, которых на днях уже выгнали из университетского городка за посиделки – как оказалось, прошлый раз ничему их не научил.

Зато Лера поднялась и медленно направилась туда. Мне ничего не оставалось, кроме как подхватить и без того полные пакеты и направиться следом за ней.

Я не хотела подходить туда и встречаться с Воронцовым, но за Леру я переживала все-таки больше.

Мой студенческий билет все еще находился у него, и даже несколько жалоб, поданных руководству университета, никак не повлияли на его возвращение.

Все больше мне казалось, что Воронцова боятся даже руководители и преподаватели. Сперва они и правда возмутились и обещали разобраться, но когда узнали, кто именно украл – то все, что они мне предложили, так это просто сделать новый студенческий билет.

Я кончил.

Из-за чертового сна я кончил.

И этот сон продолжал меня преследовать даже после того, как я проснулся – стоило прикрыть глаза, как перед ними очень быстро возникла отчетливая картинка.

Действия в ней иногда менялись, и я не запомнил всего, но все же понимал, что ничего приличного в этих действиях не было, поскольку и в запомнившихся мне о приличии и речи не шло.

Резко схватившись за прямые, длинные волосы, я намотал их на кулак и вынудил Белову задрать голову.

Не спрашивая какого-либо разрешения, я впился в манящие губы жадным поцелуем. Провел языком по нижней губе, пробуя ее на вкус. Скользнул языком внутрь. Коснулся чужого языка. Сплел их воедино.

Тело Сони покрылось мурашками, когда я огладил и сжал бедра в крепкой, властной хватке. Она издала тихий звук в мои губы, не размыкая глубокого поцелуя.

Еще более громкий звук раздался, зазвенел в ушах, когда я коснулся чужой груди ртом. Не сразу.

Сперва я коснулся рукой – сначала осторожно, медленно. Затем смял – с силой. А после сжал вставший сосок, который не могла скрыть тонкая ткань короткого платья. Того самого, которое увидел на Беловой вечером.

А потом картинка сменилась. Не убирая ткань платья, которая мешала коснуться голой кожи, я буквально прильнул к одной из грудей. Посасывал сосок. Покусывал его. Медленно обводил языком. И касался пальцами киски между ног, раз за разом проводя по ней, чувствуя, как девушка тяжело дышит, как тяжко вздымается ее грудь навстречу моему рту.

Я чувствовал чужую руку на своей голове. Хватка становилась то сильнее, то слабее.

Пальцы с силой сжали волосы, причинив небольшую боль. Белова прислонялась спиной к стене, терлась об нее.

Подхватив одну ее ногу под подколенную ямку, я резко дернул ее, поднимая наверх и слегка отводя в сторону. И подался вперед, между ее ног. Языком коснулся киски и провел по всей длине, вызывая не тихий стон…

Который тут же сменился резким, внезапным звуком. Телефон вновь заорал на всю громкость, выдирая меня из воспоминаний о сне и заставляя открыть глаза.

Я не торопился его брать – кто бы это не был, он явно мог подождать. Особенно из-за того, что трусы, – намокшие изнутри из-за того, что я кончил во время сна, – снова натянулись из-за второго по счету возбуждения. Член в трусах пульсировал и вызывал болезненную тягу.

Все это было похоже на дурдом. Вчерашний вечер. Белова в том платье. Ее дурной, правильный характер.

И этот сон. В нем она не была такой правильной, не была похожа на саму себя, но приковывала взгляд не меньше, чем настоящая и живая версия себя.

Усевшись на кровати, я бросил быстрый взгляд на экран телефона. Тот продолжал трещать без умолку, человек продолжал названивать и названивать, а на дисплее экрана светилось непривычное и знакомое: “Мама”.

Я злилась.

В вечер субботы. Весь день в воскресенье. И даже сейчас, когда едва ли не мчалась утром в понедельник на пары, продолжала злиться.

Я редко отвлекалась от мыслей о том, что произошло поздним вечером два дня назад.

На весь этаж раздавались музыка, крики, поздравления и прочие раздражающие меня звуки, которые мешали моей учебе – их не могла перекричать даже лекция, включенная мной на полную громкость.

Наконец, со злостью кинув учебник на стол, я резко поднялась и прошлепала босыми ногами по полу. Лера, лежащая на своей кровати и залипающая в тикток, что-то сказала, но ее слова пролетели мимо меня.

Из-за злости, бушующей во мне, я совершенно забыла, что на мне только короткая ночнушка, и вспомнила об этом тогда, когда уже распахнула дверь и сделала шаг вперед.

Я жаждала устроить ссору с шумными соседями, но замерла возле двери, когда увидела Воронцова.

Его голова слегка дернулась, словно он собирался посмотреть в мою сторону, но его отвлекла открывшаяся перед ним дверь.

– Закончили.

Он произнес это не громко, спокойно, но это подействовало – все находящиеся в той комнате разом заткнулись, и наконец-то наступила блаженная тишина. Кто-то из сидельщиков пробурчал нечто невнятное.

Не обратив на несвязные звуки внимания, Артем развернулся.

Он сделал несколько шагов, отходя от чужой двери, а после вскинул голову и замер при виде меня. И очень долгое время стоял и разглядывал меня, несколько раз скользнул по моему телу взглядом, в котором плескалось нечто неясное для меня.