Эти слова обрушиваются на меня, как удар кулаком.

Я опускаю руки. Шаг назад.

Она секунду смотрит на меня, затем поворачивается и идет в спальню.

Дверь остается открытой.

И что-то во мне обрывается.

- Значит, это все, да? Мой голос звучит громче, чем я того хочу. - Раньше я вызывала трепет. Твой маленький бунтарь. Теперь, когда я больше не вызываю восторга, я не желанна ".

Она останавливается в дверях. Не оборачивается.

"Вот в чем дело на самом деле, не так ли? Ты скучаешь по той версии меня, которая была опасной. Которая была под запретом. Теперь я просто... что? Парень, который не может позволить себе отвезти тебя в Заальбах?

Тишина.

"Élise."

Ничего.

Она заходит в спальню. И на этот раз закрывает дверь.

Не хлопок. Просто мягкий, последний щелчок.

Я стою там, на кухне, руки пусты, грудь тяжело вздымается, и слова, которые я только что произнес, висят в воздухе, как яд.

***

Стартовые ворота в Заальбахе кажутся другими.

Неплохое отличие. Просто ... тяжелее.

Может быть, это из-за высоты. Может быть, из-за того, что офицеры антидопинговой службы вытащили меня из постели в 5 утра и потащили в свою комнату, чтобы заставить помочиться в унитаз. Я делал это раньше. Но не дважды за один месяц, они редко нацеливаются на одного спортсмена так скоро после одного контроля. Если только кто-то не скажет им об этом.

Я содрогаюсь. Стал бы? Он бы не стал подвергать опасности своего звездного спортсмена, но я чист, и он это знает. Так что допинг-контроль - это просто досадная помеха, способ показать мне, что он может испортить мне жизнь, если захочет.

Или, может быть, ВАДА просто нацелилось на меня, потому что я настолько хорош. Возможно, им позвонили из какой-то другой федерации, может быть, из Швейцарии, они ненавидят нас настолько, что опускаются так низко.

Тем не менее, мне трудно сосредоточиться, когда я думаю об этом.

Я расправляю плечи, встряхиваю ногами. Они кажутся ... прекрасными. Не наэлектризованными, не гудящими, просто прекрасными. Как будто они пришли на работу, но забыли, зачем они здесь.

Хорошее давление, а не плохое, говорю я себе. Это то, чего ты хотел. Это то, что делают чемпионы.

Стартер ведет обратный отсчет.

Я выхожу из ворот сильно, может быть, даже слишком сильно, и на первых нескольких поворотах чувствую себя так, словно катаюсь на чужих лыжах. Мои края впиваются, но нет потока, нет ритма. Только усилие.

Трасса переходит в слепое сжатие, крен, при котором вам приходится доверять рельефу, потому что вы не можете видеть, что находится с другой стороны. Я знаю этот участок. Я сто раз катался на лыжах на тренировках.

Но сегодня я выхожу на прямую линию.

Тот, который быстрее, если ты справишься. Тот, который станет катастрофой, если ты этого не сделаешь.

Я отправляю это.

На полсекунды я оказываюсь в воздухе. Шум толпы стихает. Есть только ветер, скорость и болезненный, невесомый трепет от того, что ты не привязан к чему-либо.

Затем я приземляюсь.

Неправильно.

Мои хвосты бьют первыми, мой вес откидывается назад, и внезапно я сражаюсь с горой, вместо того чтобы скакать на ней верхом. Мои руки размахивают, лыжи дребезжат, и я сажусь на заднее сиденье, откидываясь так далеко назад, что чувствую вкус собственной паники.

Ворота обрушиваются на меня, как кулак.

Я поворачиваюсь, с трудом добираюсь до ворот и каким—то образом —каким-тообразом - удерживаюсь на ногах.

Толпа ахает. Я слышу это даже сквозь шум ветра.

Я возвращаюсь к линии падения, но потерял время. Много времени. Остальная часть пробега - это просто контроль повреждений, наскребаю любую скорость, какую только могу найти, пытаясь выглядеть так, как будто я собирался это сделать.

Я не знаю.

Когда я пересекаю финишную черту, часы подтверждают это: посредственно. Не последнее. Не близко к первому. Просто ... вот так.

Я резко останавливаюсь, грудь вздымается, ноги горят. Камеры уже нацелены на меня. Я натягиваю улыбку, машу рукой толпе и направляюсь к месту сбора команды.

Лукас хлопает меня по плечу, когда я выхожу из загона. "Выглядел там дико".

- Да, - говорю я, все еще переводя дыхание. -Попробовал новую линию. Не прижилось.

Один из тренеров кивает, поджав губы. "Мы поговорим об этом позже".

Перевод: О чем, черт возьми, ты думал?

У меня нет ответа.

***

Смешанная зона - это цирк.

Микрофоны, камеры, репортеры с их наигранно озабоченными лицами. Я опираюсь на это, потому что это то, что я делаю. Широко улыбнись, пожми плечами, рассмеши их, чтобы они не задавали настоящих вопросов.

— Ты чуть не сорвался из-за этого сжатия - что случилось?

"Честно? Я немного погорячился. Решил попробовать короткий путь. Оказывается, он короткий не просто так. Я смеюсь. Они смеются. Проблема решена.

- Вы беспокоитесь о том, что Super-G globe отправится в следующие гонки?

"Не-а. Просто разогреваюсь. Нужно держать фанатов в напряжении, верно?"

Больше смеха. Больше камер. Я хорош в этом. У меня всегда это получалось.

Но когда я наконец сбегаю, когда я остаюсь один у забора с лыжами, прислоненными к сетке, и смотрю на трассу, шутки больше не срабатывают.

Я знаю, что там произошло.

Я не катался на лыжах. Я форсировал это.

Пытаюсь купить скорость агрессией. Пытаюсь доказать то, что доказать невозможно, сильнее бросаясь на гору.

Я хватаюсь за забор так, что костяшки пальцев побелели.

Я катаюсь на лыжах, как парень, пытающийся купить что-то, что он не может себе позволить.

Эта мысль обрушивается на меня, как удар кулаком.

Я выключаю его. Качаю головой. Хватаю лыжи.

Завтра еще одна гонка. Еще один шанс.

Тогда я все исправлю.

***

Рейтеральм, Австрия, 15 февраля

ÉLISE

Когда я выхожу из душа, он лежит на полу, вокруг лодыжки обмотан бандаж, к колену прикреплен пакет со льдом в неоново-зеленой обертке, которая выглядит так, будто ее привезли из детской больницы.

Он вполголоса считает повторения. Его лицо напряжено, челюсти сжаты, и каждый раз, когда он вытягивает ногу, я вижу вспышку боли, которую он пытается скрыть.

- Как колено? - Спрашиваю я, вытирая волосы полотенцем.

"Прекрасно".

"Нико".

- Все хорошо, Элиза. Просто немного побита. Случается".

Я не давлю. Я научилась не давить, когда он в таком состоянии.

Я сижу за столом со своим ноутбуком, экран светится в тусклом свете квартиры. Снаружи горы кажутся черными силуэтами на фоне темнеющего неба. Внутри лязгает радиатор, гудит холодильник, и Нико, кряхтя, доедает очередной набор.

Я открываю вкладку, на которую пялился последние два дня: страница карьеры Vektor.

Старший консультант по кризисным коммуникациям–Зальцбург.

Это идеально. Это именно та роль, к которой меня готовили. Высокие ставки, заметность - такая работа, от которой у моего отца сжалась бы челюсть, потому что он понял бы, что он мне больше не нужен.

Я читаю описание в третий раз, мой палец нависает над кнопкой "Применить сейчас".

Позади меня Нико тихо ругается и роняет ленту.

"Это оборудование - мусор", - бормочет он, садясь и снимая пакет со льдом. "Половина спортзала сломана, специалист по воскам - идиот, а федерация продолжает менять расписание поездок, как будто мы скот".

Я не оборачиваюсь. - На прошлой неделе ты сказал, что в спортзале все было в порядке.

"Да, ну, на прошлой неделе я не катался на лыжах, как будто забыл, как поворачиваться".

Я закрываю ноутбук. - Ты не забыл, как поворачиваться. Ты просто...

- Я катался на лыжах, Элиза. На скоростном спуске. Ты знаешь, как это неловко?

Я знаю. Я смотрел его вторую гонку в Заальбахе. Я сидел в этой квартире один, на заднем плане был включен телевизор, и я смотрел, как номер его нагрудника появляется на стартовых воротах. Я наблюдал, как он стартовал по трассе, преодолевая первый участок с той безрассудной уверенностью, которая раньше приводила меня в восторг.