Наконец-то.

Я срываю галстук-бабочку и бросаю его на мраморный комод. Следующими на пол падают мои туфли. "Я не создан для костюмов пингвинов".

Элиза тихо смеется, сбрасывая туфли на каблуках. Они с мягким стуком приземляются на ковер.

Я плюхаюсь на край кровати, все еще в смокинге, и тру лицо. "Я чуть не споткнулся об этого священника. Тот, с усами.

- Министр Бергер, - автоматически поправляет она, расстегивая молнию на платье. - Он курирует финансирование спорта.

Конечно, она это знает.

Я смотрю, как шелк скользит по ее плечам, собираясь лужицей у ног. Под ним на ней ничего нет, кроме черных кружев, от которых у меня пересыхает во рту. - Но ты справилась с этим. Сегодня вечером никто не осмеливался меня ни о чем спрашивать.

Она пожимает плечами, снимая платье и аккуратно вешая его на стул. - В том-то и дело. Когда комната принадлежит тебе, скандала не бывает. Просто успех".

Я встаю, пересекаю комнату в два шага и целую ее достаточно крепко, чтобы пресечь все, что она собиралась сказать дальше.

Больше никаких разговоров. Больше никакой стратегии. Больше никаких парадов.

Ее рот приоткрывается под моим, горячий и требовательный, язык скользит по моему, словно бросая вызов. Ее руки сжимают мою рубашку, притягивая меня ближе, и я прижимаю ее к стене, шелковые обои холодят ее обнаженные плечи.

- К черту вечеринку, - рычу я ей в горло, прикусывая зубами бьющуюся там пульсацию. Соль, духи и она. "К черту владение комнатой".

Ее смех прерывистый, порочный. - Тогда владей мной.

Я расстегиваю рубашку — пуговицы падают на мраморный пол. Ее лифчик присоединяется к куче следующим, кружево рвется под моими пальцами. Я раздвигаю ее бедра коленом, обхватываю ее через трусики, и она уже промокла насквозь, бедра покачиваются под моей рукой.

- Посмотри на себя, - бормочу я, медленно и настойчиво оглаживая ее клитор, пока она не начинает хныкать. - Ты просто безупречная принцесса. А теперь приготовь для меня маленькое месиво".

— Нико... - Ее голос срывается, руки хватаются за мой пояс.

Я зажимаю ее запястья над головой одной рукой, другая скользит внутрь ее трусиков, два пальца проникают глубоко. Она напряжена, сжимается вокруг меня, капли стекают по моей руке. "Пока нет. Ты не сможешь кончить, пока не попросишь об этом".

Она стонет, откидывая голову к стене, бесстыдно прижимаясь бедрами к моим пальцам. "Пожалуйста. Нико, пожалуйста...

Я сжимаю пальцы, ударяю по тому месту внутри нее, которое заставляет ее дрожать, и замедляю ритм, пока она не начинает задыхаться от отчаяния. "Громче".

-Трахни меня, - выдыхает она, глаза остекленели, тело дрожит.

И я верю. Но когда все заканчивается, она не сворачивается калачиком у меня на груди, шепча нежные слова о пузыре. Нежность, близость Хинтерстодера исчезли. Как будто изысканная вечеринка со всеми ее министрами и спонсорами отняла это у нас.

Нет, я забрал это у нас.

И все, что осталось, - это вожделение и страсть. Интересно, позволил бы ее бездушный, сверкающий мир когда-нибудь нам быть кем-то другим.

Обвал Шладминга

Списоквоспроизведения:

Убийцы: Беглецы

Королева: Я Хочу Вырваться На Свободу

Зальцбург, Австрия, 27 января

ÉLISE

Поездка обратно из Китцбюэля должна казаться триумфальной. Это не так. Я украл историю на той вечеринке, попытался перепечатать ее в таблоидах со своим собственным сюжетом, но такое чувство, что я появился в двух заголовках слишком поздно.

Мои социальные сети по-прежнему гудят, каждый пост переполнен комментариями, которые я не решаюсь открыть. От нескольких, которые я прочитала за завтраком, даже глазированный круассан стал горьким. Мне могут сойти с рук фотографии влиятельной пары на красной дорожке. Не в дешевых пабах с фальшивым пением, прижатым к пьяным фанатам.

Вечеринка удалась. Это самое худшее.

Позже, когда мы наконец остались одни, его руки были повсюду, а моей головы нигде не было. Он трахал меня так, словно мы все еще были в том чулане для метел в Италии, сплошные зубы, синяки и контроль, и впервые я могла почувствовать каждый сантиметр расстояния между нами. Он был громким там, где мне нужна была тишина, грубым там, где мне нужно было, чтобы кто-нибудь заметил, что я дрожу, целовал ту версию меня, которая существует только тогда, когда музыка слишком громкая, а свет слишком мягкий.

В конце концов, я кончила, потому что мое тело всегда повинуется ему, потому что моему телу это нравится. Но в тот момент, когда все закончилось, я уже снова была в своей голове, смотрела на шелковый потолок и задавалась вопросом, когда мы разучились прикасаться друг к другу, не исполняя.

Жак не отрывает глаз от дороги, стрелки на десяти и двух остаются неподвижными, как он всегда водит машину, когда притворяется, что ничего не замечает. Перед нами разворачивается трасса А10, движение в понедельник утром редкое, альпийское солнце слишком ярко освещает снег, который в своем совершенстве выглядит ненастоящим.

Я должна чувствовать себя в безопасности после того, через что я заставила Нико пройти на вечеринке, мой идеальный план был выполнен с точностью. Вместо этого я чувствую, что веду обратный отсчет до взрыва.

Сегодня утром молчание Жака совсем другое. Не та комфортная, которую мы создавали за пять лет, не та, где он знает, что мне нужна тишина, и дает ее мне без вопросов. Эта гудит от осознанности. Он видел фотографии. Все видели фотографии. Красная дорожка, Гоночный клуб, моя рука на руке Нико, как будто он мой, его губы на моей щеке на том селфи, которое я выложила из номера.

У меня на коленях жужжит телефон. Я не смотрю.

На полпути к Зальцбургу я ломаюсь.

- Мне нужно заехать в банк, - говорю я.

Его взгляд скользит к зеркалу заднего вида, на полсекунды находит мой. - Который?

"Sparkasse. Это должно быть в Альтштадте.

Он кивает один раз. Вот и все. Никаких вопросов, никаких поднятых бровей, никаких небрежных комментариев о том, может ли это подождать, пока мы не вернемся домой. Жак всегда спорит, когда что-то не так пахнет. Тот факт, что он хранит молчание, означает, что он уже знает, что это ненормальная ситуация.

Он выезжает на съезд в сторону центра города, лавируя в утреннем потоке машин с легкостью человека, который ездил по этим улицам тысячу раз. Мы проезжаем Сады Мирабель, крепость, возвышающуюся над нами на холме, туристы уже столпились возле Дома, несмотря на холод. Он паркуется возле Гетрайдегассе, двигатель все еще работает.

- Я подожду здесь, - говорит он.

Я хватаю свою сумочку и выхожу на воздух, который обжигает мне лицо.

The bank расположен между шоколадной лавкой и бутиком, где продаются дирндлы для людей, которые никогда не наденут их дважды, со старомодным фасадом и неброскими золотыми надписями. Внутри пахнет кожей и старыми деньгами. Женщина за стойкой приветствует меня такой улыбкой, которая говорит, что она точно знает, кто я такой, и профессионально настроена наплевать. Хорошо.

Я протягиваю ей свое удостоверение личности.

“Мне нужно создать новую учетную запись под своим именем. Только мое имя. Никакого дополнительного доступа”, - говорю я.

Она печатает. Кивает. “Of course, Fräulein Moreau. Что-нибудь еще?

- Я хочу снять двадцать тысяч евро наличными, а остальное перевести на новый личный счет.

Ее пальцы застывают над клавиатурой, но затем она кивает.

Я вижу, как ты хмуришься, и понимаю, что это не сработает.

“ Простите, мадам, ” говорит она извиняющимся, но твердым голосом. “Я могу создать вашу учетную запись, но вы никак не сможете получить доступ к сберегательному счету”.

“Хорошо, тогда на мой личный счет”, - повторяю я. “Переведи деньги на новый счет”.