Максим уже говорил по рации. Коротко сообщил координаты, описал ситуацию, попросил медика выйти к ближайшей точке эвакуации. Голос стал другим — собранным, рабочим, без единой шутки.

— До подъезда машины примерно два километра, — сказал он, убирая рацию. — Медик выйдет навстречу. Группа продолжает маршрут с Валерием и Эдуардом. Тамара идет со мной.

— Вот именно, идет, — подхватила я. — Я аккуратно. Медленно. Можно даже с палкой, я буду как старуха-разбойница.

Максим посмотрел на меня так, что моя старуха-разбойница сразу потеряла уверенность.

— Нет.

— Что нет?

— Не пойдете. Ногу нагружать нельзя.

— Но два километра! Я не могу сидеть здесь и ждать, пока меня будут вывозить как сломанный холодильник. Я дойду. Ну прихрамывая. Ну чуть медленнее. Не развалюсь же я за два километра.

— Можете усугубить растяжение. Потом выпадете из тренировок на неделю вместо двух дней.

— А если я не пойду, то выпаду из жизни от стыда прямо сейчас.

— Стыд не является медицинским показанием для пешего движения.

Он снял свой рюкзак, передал Валере, потом повернулся ко мне.

И я очень быстро поняла, что он собирается сделать.

— Нет, — сказала я первой. — Нет. Даже не думайте.

— Уже подумал.

— Максим, я серьезно. Положите эту мысль обратно, где взяли.

— Тамара, у нас мокрый склон, поврежденная нога и два километра до точки, где вас посмотрит медик.

— Нет, я ползу сама, сохраняя остатки независимости.

— Независимость сохраните в руках. Ими можете держаться за меня.

Он подхватил меня раньше, чем я успела придумать еще один юридически значимый протест. Одна его рука легла под мои колени, вторая — за спину. Мир качнулся, земля оказалась далеко, а я вдруг обнаружила себя на руках у мужчины, которого уже две недели пыталась называть исключительно солдафоном, надзирателем и угрозой моему спокойствию.

Паника пришла не из-за боли.

Боль ушла куда-то на второй план. Главным стало то, что я тяжелая. Настоящая, взрослая, пышная, сто килограммов, рюкзаком, который уже сняли, но все равно. И Максим держал меня так легко, будто это вообще не вопрос, не проблема, не повод для напряжения.

— Поставьте меня!

— Нет.

— Я тяжелая! Вы сейчас умрете!

— Не планировал.

— Я вас предупреждала. Если уроните, я вас съем.

— После вашей диеты это будет нарушение режима.

Сзади кто-то хихикнул. Лариса, конечно. Я повернула голову и увидела всю группу. Женщины смотрели на нас с разным выражением: кто-то сочувственно, кто-то с откровенным интересом, кто-то с видом «вот это поворот программы». Марина приподняла брови. Лариса стояла, прижав ладони к груди, и явно переживала не только за мою ногу.

— Идите, — сказал Максим инструкторам. — Не ждите нас. Валера, группа на тебе. Эдик, замыкаешь. На развилке отмечаетесь и сразу к базе.

— Принял, — коротко ответил Валера.

Лариса шагнула к нам.

— Том, ты точно нормально? Я могу пойти рядом. Или не рядом. Или рядом и громко комментировать, чтобы тебе было не так неловко.

— Если ты будешь громко комментировать, я попрошу Максима оставить меня в лесу.

Марина положила руку Ларисе на плечо.

— Пойдем. Если останемся, она умрет от стыда раньше, чем доберется до медика.

— Я вас слышу, — сказала я.

— Мы знаем, — ответила Марина. — Поэтому говорим кратко и по делу.

Группа двинулась дальше, постоянно оглядываясь. Максим дождался, пока они уйдут на безопасное расстояние, и пошел следом, выбирая более плотную землю.

Первые шаги я была деревянной. Не знала, куда деть руки. Держаться за его шею казалось чересчур личным. Просто лежать с руками на груди было глупо и опасно: на скользкой тропе я все время чуть сдвигалась. В итоге я уцепилась пальцами за его плечо и старалась не думать, что моя ладонь лежит на теплой влажной ткани футболки, под которой работали мышцы.

— Если вы будете держаться так, я действительно могу вас уронить, — сказал Максим. — Обхватите меня за шею.

— Я нормально держусь.

— Вы изображаете сумку без ручек.

— У меня стресс. Я не готовилась к роли сумки.

— Тамара.

Он произнес мое имя так спокойно и требовательно, что я выругалась себе под нос и все-таки обняла его за шею. Теперь лицо оказалось ближе к его плечу, и я отлично слышала его дыхание. Ровное. Без надрыва. Мужчина шел по мокрой тропе с моей пышной персоной на руках и дышал почти как на прогулке.

Это было неприлично.

— У вас, между прочим, руки дрожат, — сказала я, потому что молчать стало совсем невозможно.

— Это от страха.

— Передо мной?

— Перед вашей способностью разговаривать без остановки.

— Ага. Значит, я вас все-таки впечатлила.

— С первого дня. Тогда вы угрожали кабачкам и пытались спорить с маршрутом.

— Это были конструктивные замечания к организации процесса.

— Конечно. Особенно часть про спа-программу с грязью.

Он шел медленно, но уверенно. Мокрые ветки иногда цепляли нас по плечам. Один раз капля с листа упала мне прямо за ворот, и я дернулась. Максим крепче перехватил меня под коленями.

— Болит?

— Нет. Вода. Просто лес решил поучаствовать в моем унижении.

— Лесу все равно. Он объективен.

— Вы с ним похожи.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Уже привык.

Я пыталась сохранять бодрый тон, но через несколько минут шутки стали тише. Боль в ноге пульсировала, дождь стучал по капюшону, а его руки держали меня так уверенно, что от этого становилось одновременно спокойнее и хуже. Спокойнее — потому что я точно не упаду. Хуже — потому что вся моя привычная защита строилась на том, что я все могу сама, сама дойду, сама посмеюсь, сама переживу, сама превращу неловкость в шутку. А тут я ничего не могла сделать, кроме как лежать на руках у Максима и считать шаги.

— Вы молчите уже почти минуту, — сказал он.

— Наслаждайтесь. Редкая возможность.

— Боль усилилась?

— Нет. Просто думаю.

— Опасное занятие.

— Наглость у вас тоже рабочая привычка?

— С вами — необходимость.

Я уткнулась взглядом в его воротник. Там на коже у основания шеи блестела капля дождя. Очень неуместная деталь. Моей ноге было больно, одежда липла, где-то впереди подруги наверняка уже разрабатывали варианты шуток про «носил на руках», а я рассматривала чужую шею. Организм, видимо, решил, что раз бегать сегодня не придется, надо заняться другим видом активности — внутренней паникой.

— Я правда могла бы дойти, — сказала я уже без вызова.

— Верю.

— Тогда зачем?

— Потому что цена вопроса — несколько дней восстановления. Если вы сейчас добьете связки, будете сидеть на лавке и злиться на всех.

— Я и так буду злиться.

— Но меньше.

— Вы меня совсем не знаете, если думаете, что мой объем злости зависит от ноги.

Максим усмехнулся, но в ответе прозвучала усталость.

— Я знаю достаточно. Когда вам больно или страшно, вы шутите. Когда обидно — шутите еще громче. Когда хотите доказать, что справитесь, перестаете слушать тело. Это опаснее, чем мокрый корень.

Я замолчала.

Он сказал спокойно, будто снова поправлял технику упражнения. Только попал туда, куда я не собиралась никого пускать.

— Вы теперь еще и психолог? — спросила я после паузы.

— Наблюдательный солдафон, кажется, так вы формулируете.

— Я не говорила «наблюдательный». Не приписывайте себе лишнего.

— Хорошо. Просто солдафон.

Дождь стал слабее. Тропа вышла на более широкую дорогу, где идти стало проще. Максим чуть изменил хват, чтобы мне было удобнее, и я наконец перестала бояться, что он устанет и начнет жалеть о своих командирских решениях.

— У меня бывший тоже любил наблюдать, — сказала я неожиданно для самой себя. — Только у него наблюдения были другие. Что я заказала десерт, хотя могла бы чай. Что платье сидит впритык, а раньше вроде было свободнее. Что я красиво смеюсь, но когда смеюсь, живот колышется. Он не говорил прямо гадости. Так, аккуратно. Как будто заботился.