— Вот, — сказала она торжественно. — Лучшие времена настали!

Глава 3

— Я не буду фотографироваться в этом для неизвестных людей!

— Ты будешь фотографироваться для себя. Неизвестные люди просто получат приятный бонус.

— Лариса, я серьезно.

Она подошла ко мне, положила руки мне на плечи и неожиданно перестала улыбаться.

— Том. Он сегодня заставил тебя смотреть на себя его глазами. Давай хотя бы на пять минут посмотрим твоими. Или моими. Моими вообще удобно: я вижу шикарную рыжую бабу, которую один недоносок попытался списать раньше времени.

После этого спорить стало трудно. Не потому что она меня убедила окончательно. Просто внутри что-то изменилось. Я взяла комплект и пошла в комнату переодеваться, бормоча, что если нас завтра арестуют за распространение сомнительной эстетики, я все свалю на них.

Красное кружево оказалось дерзким. Оно не прятало меня, не пыталось сделать меньше, не притворялось удобной хлопковой моралью. Оно подчеркивало грудь, мягкий живот, широкие бедра, белую кожу с россыпью веснушек на плечах и следом от резинки колготок на талии. Я стояла перед зеркалом и сначала видела только то, что привыкла: складку здесь, округлость там, линию бедра, которая не помещалась в чужие стандарты, руки, которые на фото обычно хотелось спрятать. Потом за моей спиной появилась Лариса с телефоном, а рядом Марина, и обе посмотрели на меня без той оценки, которой я боялась.

— Ну? — спросила я, пытаясь держаться нагло. — Богиня мести или отдел распродаж?

— Богиня, — сказала Марина.

— Мести, секса и уголовного преследования бывших, — добавила Лариса. — Вставай к стене.

Мы сначала делали все по инструкции. Вид спереди. Вид сбоку. Вид сзади. Я стояла напряженная, втянув живот так, что легкие сплющились. Лариса командовала:

— Плечи назад. Грудь вперед. Нет, не как на паспорт, Тамара. Ты фоткаешься не на визу в страну уныния.

— Я сейчас умру от стыда.

— Не умрешь. Стыд не кардио.

Марина, которая должна была быть голосом разума, через пять минут уже поправляла мне волосы и говорила:

— Подбородок выше. Если уж позориться, то от души. И не втягивай живот так яростно, у тебя лицо становится как у человека, который услышал цену на услуги стоматолога.

Я рассмеялась. Живот, естественно, расслабился. Фото вышло лучше. Потом еще одно. Потом Лариса заставила меня взять бокал, потом подушку, потом туфлю, потом почему-то сырную палочку. Я уже не понимала, где заканчивается анкета и начинается безумная фотосессия «женщина после предательства: вид сбоку, сто кг чистой ярости».

Потом фотографировалась Лариса. Она выбрала черный топ и трусы с высокой талией, встала так, будто сейчас будет не худеть, а объявлять войну. На боковом фото показала средний палец воображаемой диетической культуре, и Марина заставила переснять.

— Медицинский центр не оценит.

— Значит, у них нет вкуса.

Марина фотографировалась последней. Сначала бурчала, что это все глупость, потом надела темно-синий комплект и встала у стены с таким спокойным сарказмом в лице, что снимки вышли почти журнальные. Элегантная женщина, которая уже знает все ваши недостатки, но пока милостиво молчит.

Когда мы вернулись на кухню, ноутбук ждал нас раскрытым, а анкеты — почти заполненными. Оставалось прикрепить фото и нажать «отправить». Это слово вдруг стало огромным. Как кнопка запуска ракеты, только ракета летела прямо в мою привычную жизнь, где я работала, встречалась с подругами, иногда покупала абонемент в зал и благополучно забывала о нем после первого занятия.

— Может, утром? — спросила Марина.

— Утром мы струсим, — сказала Лариса.

— Утром мы будем трезвыми.

— Вот именно.

Они обе посмотрели на меня. Я посмотрела на экран. Там была моя анкета, мои цифры, моя мотивация, где фраза про козла все-таки победила в скобках, мои фотографии в красном кружеве и мое имя. Тамара. Двадцать пять лет. Сто килограмм. Брошена, зла, немного пьяна, и способна на необдуманные поступки.

Я вспомнила бывшего. Его голос. «Ты сама понимаешь». Вспомнила ту девушку, ее гладкую улыбку. Вспомнила, как сидела на кухонном полу перед открытым холодильником и злилась на складку на платье. Потом посмотрела на подруг: Лариса уже держала палец над тачпадом, Марина делала вид, что осуждает, но сама наклонилась ближе.

— Ладно, — сказала я. — Если нас похитят, я буду главной в плену.

— Разумеется, — сказала Марина. — Ты рыжая. Тебя первой заметят.

— А я буду отвечать за бунт, — сказала Лариса.

— Кто бы сомневался.

Мы отправили сначала мою анкету. Потом Ларисину. Потом Маринину. На почту пришли автоматические подтверждения, в которых нас благодарили за интерес к программе и обещали связаться после первичного отбора.

— Все, — сказала Лариса и подняла бокал. — За новую жизнь.

— За отсутствие уголовных дел, — добавила Марина.

— За то, чтобы один козел подавился собственным эго, — сказала я.

Мы чокнулись. Потом почему-то снова смеялись, потом доедали торт, потом Лариса пыталась найти в интернете упражнения «для ленивых, но злых», а я постепенно перестала думать о бывшем каждые три секунды. Он все еще болел где-то внутри, как синяк под одеждой, но вокруг синяка уже шумели мои подруги, звенели бокалы, пахло сыром, и красное кружево лежало на стуле как доказательство, что я пока жива и даже местами опасна.

Спать мы легли поздно. Точнее, подруги улеглись у меня: Лариса на диване, Марина на раскладном кресле, я у себя в спальне, куда дошла, держась за стенку не от горя, а от игристого и усталости. Перед сном я еще раз взяла телефон. Сообщений от бывшего не было. Это почему-то одновременно обрадовало и огорчило. Конечно, он не писал. Он же все сказал. Очень культурно. Очень заботливо. Так, чтобы самому остаться хорошим.

Я перевернула телефон экраном вниз.

— Пошел ты, — сказала я в темноту, уже без особой силы, но с чувством.

Тут же донесся сонный голос Марины:

— Если это мне, то формулируй точнее.

— Это ему.

— Тогда поддерживаю.

Я улыбнулась, уткнулась лицом в подушку и провалилась в сон — тяжелый, липкий, с обрывками сцены кафе, красного кружева, мужских фотографий на сайте и странного ощущения, что где-то в интернете уже лежит моя анкета, как маленькая бомба с часовым механизмом.

Утро пришло не светом, а карой. Сначала в голове кто-то осторожно включил бетономешалку. Потом во рту обнаружилась пустыня с привкусом сыра и решений, принятых без участия разума. Потом Лариса на кухне уронила, кажется, крышку от кастрюли, и звук прошелся по моему черепу так уверенно, будто проводил там ремонт.

Я открыла один глаз. Потолок был на месте. Это уже радовало. Второй глаз открывался с недоверием к миру.

На тумбочке лежал телефон. Экран мигал уведомлениями. Я потянулась к нему, морщась от того, как неприятно тянет бок после сна в странной позе. Мое тело явно запомнило вчерашний вечер как корпоратив без согласования с руководством и теперь собиралось выставить счет.

Сначала были сообщения от банков, магазина косметики и какой-то рассылки с обещанием «начать утро правильно». Я чуть не сказала телефону, куда он может отнести свое правильное утро. Потом увидела письмо.

Тема: «Ваша анкета принята».

Я моргнула. Потом еще раз. Потом села на кровати так резко, что голова возмущенно качнулась вместе с комнатой.

— Нет, — сказала я.

Письмо никуда не делось.

Я открыла его. Там было сухое автоматическое: благодарим за заполнение анкеты, ваша заявка принята к рассмотрению, результаты первичного отбора будут направлены дополнительно. Ниже — копия отправленных данных. Я зачем-то пролистала. ФИО. Возраст. Вес. Мотивация. И вложения.

Фотографии.

Красное кружево. Я у стены. Я с бокалом. Я сбоку, где Лариса все-таки поймала удачный ракурс, но удачный ракурс утром выглядел как улика. Я с сырной палочкой. Зачем, господи, зачем с сырной палочкой? Какое медицинское значение имела сырная палочка?