— Все, смеется, значит жить будет.

— Жить буду, — сказала я и потянулась за бутылкой. — Но не обещаю, что красиво.

— Красивая жизнь — это вообще переоцененное явление, — Марина прошла на кухню, и окинула взглядом мой стол. — Вижу, ты уже начала терапию.

— Я проводила предварительный обряд.

— Торт выжил?

— Частично.

— Значит, добьем его, чтобы не мучился.

Мы устроились на кухне, потому что кухня в такие вечера всегда становилась штабом спасения женской психики. Лариса открыла игристое с таким злым хлопком, будто это был не пробка, а выстрел в лоб моего бывшего

Первый бокал мы выпили молча. За меня. За мое лицо, которое держалось. За мою выдержку, которая не позволила мне устроить публичную истерику. За шарф, оставшийся в плену у предателей. Потом Лариса сказала тост за то, чтобы у бывшего отныне все носки в стиральной машине находились строго по одному, Марина добавила — чтобы его новая любовь оказалась такой же прекрасной, как он сам, и мы чокнулись так искренне, что соседский пес за стеной тявкнул одобрительно.

— Подробности, — потребовала Лариса, пододвигая ко мне тарелку с сыром. — Все. С выражением. Где сидел, что сказал, как дышал, почему до сих пор дышит.

Я рассказала. Сначала спокойно, потом злее, потом уже почти артистично, потому что подруги слушали так внимательно, что внутри проснулась рассказчица. Я показала, как он наклонял голову, когда говорил «ты сама понимаешь», каким голосом произнес «запустила себя».

— Сам ел пельмени, — возмутилась Лариса, когда я дошла до этой части. — Сам, я свидетель. Я видела, как он у тебя на дне рождения съел тридцать восемь штук и еще хлебом сок с тарелки собрал.

— Тридцать девять, — поправила Марина. — И все это после фразы «я вообще мучное не очень» на двадцать шестом. Я запомнила, потому что тогда впервые усомнилась в его моральном облике.

— Надо было мне раньше тебя слушать, — вздохнула я.

— Надо было, — сказала Марина. — Но тогда у нас не было бы сегодняшней сырной тарелки.

Я рассмеялась, а потом вдруг нос снова предательски защипало. Смешно было только снаружи. Внутри сидела маленькая обиженная я, которая очень старалась делать вид, что ей все равно. Что слова про вес от мужчины, который еще недавно целовал ее живот и говорил, что любит полных, никак не попали в цель. Что взгляд той девушки, скользнувший по моим бедрам, не оставил следа. Что я не вспоминала весь вечер, как утром выбирала платье и думала, что оно подчеркивает достоинства фигуры. Теперь слово «подчеркивает» звучало как улика.

Лариса это заметила. Она вообще умела замечать такие вещи, даже когда делала вид, что занята расправой в фантазиях.

— Том, — сказала она мягче. — Он мудак.

— Знаю.

— Нет, ты сейчас знаешь головой. А надо, чтобы знала всем организмом, включая те места, которые он посмел обсуждать.

Я фыркнула, но улыбка вышла кривая.

— Лар, он не сказал прямо, что я толстая. Он сказал культурно. С подачей. Упаковал в заботу о себе, здоровый образ жизни и прочую красивую дрянь.

— Когда мужчина говорит гадость культурно, гадость не становится парфюмированной, — заметила Марина и наложила мне еще сыра. — Просто он хочет выглядеть приличным на фоне собственного свинства.

— Но ведь я правда… — я замолчала, покрутила бокал и посмотрела на свое отражение в темном окне. Рыжие волосы растрепались, щеки раскраснелись, живот лег сочной складкой на колени, и я вдруг разозлилась на эту складку. — Я правда набрала. И я не занимаюсь спортом. И я устаю подниматься на пятый этаж, если лифт сломан. И топы я выбираю не те, что нравятся, а те, где грудь не пытается устроить побег. Он сказал мерзко, но…

— Стоп, — Лариса подняла палец. — Еще одно «но», и я все-таки возьму что-нибудь тяжелое.

— Смысл в том, — Марина говорила спокойнее, но глаза у нее стали колючими, — что ты можешь хотеть похудеть. Можешь хотеть заниматься спортом, сменить питание, стать выносливее, что угодно. Это нормально. Но ты не обязана превращаться в проект по исправлению только потому, что один мужчина решил оправдать свою измену твоими килограммами.

Я уставилась в бокал. Пузырьки бодро поднимались вверх без всякой лишней рефлексии. Хорошо им. Пузырьки не встречались с идиотами.

— А если я хочу? — спросила я тихо. — Ну… измениться. Назло. Чтобы он увидел и подавился. Чтобы эта его… — я махнула рукой, потому что имя новой пассии я не знала, а придумывать ей прозвище пока было рано, мозг еще подбирал подходящий уровень яда, — чтобы она поняла, что я не… ну…

Слово «хуже» застряло где-то в горле. Я не хотела его говорить. Если сказать, оно станет настоящим, сядет между нами на табуретку и начнет болтать ногами.

Марина протянула руку и накрыла мои пальцы.

— Ты не хуже.

— А если я хочу, чтобы это стало видно не только вам?

Лариса резко выдохнула, отпила игристого и поставила бокал.

— Тогда будем худеть вместе.

— Лари-иса, — протянула Марина.

— Что? Я не говорю «будем страдать и питаться воздухом». Я говорю — худеем красиво, с матом, поддержкой и правом передумать. Чтобы не из-за него, а… — она задумалась, нахмурилась и ткнула в меня сырной палочкой, — чтобы ты снова ходила так, будто у тебя внутри фейерверк.

— Я и сейчас хожу, — сказала я.

— Ты сейчас сидишь.

— Потому что кухня маленькая.

— Потому что бывший козел.

— Тоже весомый аргумент.

Марина взяла телефон.

— Давайте хотя бы не будем начинать с крайностей. Никаких «гречка без соли», «кефирная неделя», «не есть после шести», «пить воду с лимоном и ненавидеть всех». Я сейчас посмотрю нормальные программы, где есть врачи, адекватные нагрузки и желательно отсутствие людей, которые кричат «давай, жир горит».

— Если кто-то крикнет мне «жир горит», я отвечу «и ты сейчас загоришься», — сказала Лариса.

Мы еще какое-то время обсуждали диеты. Точнее, ругали их. Лариса вспоминала, как однажды сидела на белковой диете и через три дня стала смотреть на булки в магазине как на бывших любовников. Марина рассказывала про марафон, где кураторша рекомендовала при чувстве голода «подышать глубже и поприседать», после чего Марина решила, что при чувстве голода лучше удалить куратора из друзей и съесть пиццу. Я призналась, что когда пыталась не есть после шести, но в час ночи мой организм начал вести переговоры с холодильником напрямую, без моего участия.

Глава 2

Постепенно становилось легче. Игристое разливалось по крови мягкой храбростью, сыр исчезал вместе с пиццей, торт стойко держался, но шансов у него не было. Я уже не сидела с ощущением, что меня выбросили из чьей-то жизни. Я сидела с подругами, в своей кухне, с растрепанными волосами и потекшей тушью, а бывший где-то там, с чужим тональным кремом на воротнике, становился все меньше. Был все еще гадким, но меньше.

— О, — сказала вдруг Марина, глядя в телефон. — Смотрите.

Она развернула экран к нам.

На сайте было крупно написано: «Экстремальное преображение». Ниже — красивая картинка: лес, деревянные домики, спортивная площадка, улыбающаяся женщина с бутылкой воды. Все выглядело ярко, дорого и подозрительно бодро.

— Закрытый четырехнедельный курс, — прочитала Марина. — Загородная территория. Медицинский контроль. Диетическое питание. Тренировки на свежем воздухе. Лучшие инструкторы. Минус… аж до двадцати килограмм!

— До двадцати? — Лариса присвистнула. — Они там что, конечности отпиливают?

— Лариса.

— Я уточняю. В наше время очень важно, внимательно читать мелкий шрифт.

Я забрала телефон и пролистала страницу. Там были отзывы, фотографии еды, фотографии спортивных площадок и много слов про «новую себя», «перезагрузку», «команду профессионалов» и «выход за пределы привычного». Обычно после таких фраз я уходила из сайта, но сегодня моя обида сидела рядом и азартно шептала: ну давай, ну что ты теряешь, кроме бывшего, которого уже потеряла, и пары размеров.