Глава 1

После всего, что произошло, до дома я доехала на таком внутреннем достоинстве, что его можно было резать, упаковывать в подарочные коробки и продавать на маркетплейсе в разделе «вайб женщины, которая почти не развалилась на части». Я даже в такси улыбнулась водителю, когда он спросил, не дует ли мне из окна, и ответила, что все прекрасно, хотя внутри у меня уже второй час бушевала маленькая, но очень решительная гражданская война. С одной стороны, хотелось разрыдаться так, чтобы стекла в машине запотели от сочувствия. С другой — хотелось вернуться в то кафе, где мой теперь уже бывший парень с лицом великого мученика объяснял мне, что измена, оказывается, «просто случилась», и очень культурно уронить ему на голову вазу с искусственными тюльпанами.

Ваза, кстати, была тяжелая. Я проверила взглядом еще в тот момент, когда он сказал:

— Том, ну ты сама понимаешь… ты в последнее время… ну как-то запустила себя.

Вот на этом месте моя душа тихо встала, надела пальто и вышла из отношений раньше меня.

А я осталась сидеть напротив него, в красивом зеленом платье, которое утром казалось мне удачным, а к вечеру превратилось в издевательство над здравым смыслом. Платье немного тянуло на груди, ремешок сумки постоянно сползал с плеча, и я все это терпела, потому что хотела быть красивой на свидании. На нормальном свидании. С мужчиной, с которым мы встречались уже почти год, строили планы на будущее и даже однажды выбирали вместе сковородку, что в моем понимании уже почти семейная идиллия, только без ипотеки и кота.

Но вместо свидания мне выдали убийственную речь про наши отношения, в которой главным злодеем почему-то оказалась я, мои слишком широкие бедра, моя любовь к сырникам и то, что я, видите ли, перестала «держать себя в форме».

— Я не то, чтобы прям вес говорю, — сказал он тогда, очень осторожно, будто брал в руки гранату без чеки. — Просто мне рядом нужна женщина, ну понимаешь, которая следит за собой.

Я посмотрела на его идеально уложенные волосы и часы, которые сама же ему подарила на день рождения, белую рубашку, ворот которой уже успела пометить тонкая полоска тонального крема. Не моего. У меня тональный был светлее, и вообще я сегодня понадеялась на силу собственной харизмы, а не макияж. А эта полоска была явно чужая. Бежевая, аккуратная, от какой-нибудь женщины с острыми ключицами, холодной улыбкой и привычкой пить кофе без сахара.

И она, конечно, появилась.

Сначала он мямлил, что запутался, что чувства изменились, что я замечательная, но, видимо, замечательная где-то в стороне от его будущего. Потом к нашему столику подошла она: тонкая-звонкая, высокая, в светлом костюмчике, с таким лицом, будто ее специально вырастили в бьюти-лаборатории для того, чтобы женщины вроде меня начинали втягивать живот и ненавидеть круассаны.

Она посмотрела на меня вежливо, даже улыбнулась. Но улыбка была змеиная, с издевкой.

— Ой, а я не знала, что вы еще не закончили, — прощебетала она.

Я могла бы устроить сцену. Могла бы встать, красиво плеснуть ему водой в рожу, сказать что-нибудь такое, чтобы потом он вспоминал ночами и кусал локти, если дотянется. Но в тот момент я вдруг поняла, что если открою рот, то не скажу ничего остроумного, просто издам звук — нечто среднее между раненым тюленем и закипевшим чайником.

Поэтому я улыбнулась так широко, что у меня даже скулам больно стало.

— А знаете что, заканчивайте-ка без меня, — сказала я, взяла сумку и вышла.

Только на улице поняла, что забыла шарф. Сначала хотела вернуться и забрать, но потом решила, что шарф теперь тоже предатель и пусть живет с ними.

В лифте собственного дома я все еще держалась. Стояла ровно, смотрела в зеркало на свое лицо и убеждала себя, что выгляжу не как женщина, которой только что объяснили, что она проиграла соревнование по привлекательности, а как героиня сериала, которая в следующей серии купит красную помаду и, возможно, небольшой топорик для самообороны.

На пятом этаже зашла соседка тетя Галя с пакетом картошки и своим вечным выражением на лице«я все знаю, но пока молчу».

— Тамарочка, добрый вечер. Что-то ты бледная.

— Это я так сияю изнутри, — сказала я и даже улыбнулась.

Тетя Галя прищурилась, но решила, видимо, не добивать. Картошка в ее пакете стукнулась о стенку лифта с таким звуком, будто поддержала меня морально.

Дома я аккуратно сняла туфли. Потом повесила сумку на крючок. Потом пошла на кухню, открыла холодильник и уставилась на содержимое.

В холодильнике лежали кусок торта в пластиковом контейнере, сыр, два маринованных огурца, вчерашняя пицца, йогурт с истекшим сроком годности и одинокая морковь.

Я посмотрела на торт.

Торт посмотрел на меня.

И вот тут мое достоинство, которое так красиво держало лицо всю дорогу, аккуратно сложило полномочия.

Я села прямо на пол. Сидела, смотрела на холодильник и шмыгала носом, потому что плакать мне не хотелось.

— Запустила себя, — сказала я вслух, и голос на удивление был спокойный. — Конечно. А ты, значит, запустил чужие руки себе в штаны...

Я достала торт. Потом сыр. Потом пиццу. Потом и огурцы за компанию. Морковь оставила. В каждом кризисе должна быть граница.

Первый кусок торта я ела стоя у стола, потому что пол внезапно стал холодным, а я все-таки не настолько драматическая героиня, чтобы заработать цистит ради эстетики. Крем был сладкий, жирный, липкий, и с каждой ложкой мне становилось одновременно легче и противнее.

Когда я отрезала очередной кусок сыра, завибрировал телефон.

Лариса.

Я посмотрела на экран и поняла, что если сейчас возьму трубку, то придется говорить. А если придется говорить, все станет реальным. Пока я молчала, это еще можно было считать дурным сном, глюком, временным сбоем системы.

Телефон замолчал. Через секунду завибрировал снова. Марина.

Я выдохнула, ткнула на громкую связь и сказала:

— Если вы обе сейчас начнете спрашивать, как все прошло, я съем телефон.

— Адрес, — сказала Лариса без приветствия.

На фоне что-то хлопнуло, видимо, дверца шкафа или ее терпение.

— Чей?

— Этого твоего козла. И желательно размер обуви. Я хочу понимать, какие мне белые тапочки покупать.

— Лар, — вмешалась Марина, спокойная до невозможности. — Не начинай с уголовщины. Тамара, ты дома?

— Дома.

— Что этот мудильник тебе сказал?

Я посмотрела на пиццу. Пицца смотрела на меня и не обвиняла в том, что я себя запустила. Вот с кем надо было строить отношения.

— Он сказал, что я запустила себя, — произнесла я и сама удивилась, как ровно у меня это получилось. — И что ему рядом нужна женщина, которая следит за собой. А потом пришла она. Барби местного розлива…

В трубке повисла тишина. Такая, в которой нормальные подруги мысленно ищут слова поддержки, а мои, скорее всего, уже распределяли роли: кто будет держать, а кто бить.

— Мы едем, — в один голос сказали девочки.

Через сорок минут они уже были у меня. Лариса влетела первой — блондинка, яркая, в короткой куртке, с лицом женщины, которая готова защищать подругу, закон и честь майонезных салатов одновременно. Она обняла меня так крепко, что мои ребра тихо спросили, можно ли им написать заявление о жестоком обращении.

— Рыженькая моя, — сказала она мне в волосы. — Все. Он умер.

— Юридически? — уточнила я, уткнувшись ей в плечо.

— Пока морально. Но вечер только начался.

Марина вошла следом, аккуратно закрыла дверь, сняла ботинки и протянула мне пакет. В пакете было четыре бутылки игристого, виноград, сырная тарелка, шоколадные конфеты и пачка влажных салфеток.

— Салфетки зачем? — спросила я.

— Либо слезы вытирать, либо отпечатки. В зависимости от сценария.

Я вдруг хрюкнула и засмеялась. Лариса тут же посмотрела на меня с облегчением.