— До вечера выдержит. После душа поменяйте.

— Я умею клеить пластырь.

— Вчера собирались идти до крови, потому что не хотели признаться, что натирает.

— Это была принципиальная позиция.

— Глупая.

— Зато моя собственная.

Он поднял на меня взгляд.

— Поэтому и проверяю.

Он ушел он вместе с батончиками. Несколько секунд в палатке стояла тишина.

— Я хочу отметить, — сказала Марина, — он даже шоколад конфискует с флиртом. Очень опасный специалист.

— Где ты увидела флирт?

— В районе фразы «поэтому и проверяю».

После обеда была лекция врача и нутрициолога. Нам объясняли, почему нельзя резко урезать калории, зачем нужен белок, как восстанавливаться после нагрузки и почему вес может стоять, даже если объемы уменьшаются. Все звучало разумно. Никто не запрещал еду после шести, не предлагал очищаться овощными соками и не рассказывал о волшебном продукте, от которого жир пугается и уходит сам.

Вечером нас снова вывели на площадку, но тренировка была спокойной: ходьба, дыхание, мягкая растяжка. К этому времени усталость уже лежала на плечах тяжелым одеялом. Женщины меньше шутили, инструкторы говорили тише.

Одна участница из другой группы расплакалась. Я не знала ее имени, только видела утром — невысокая женщина лет тридцати пяти в зеленой футболке. Она не смогла выполнить упражнение у скамьи, села и закрыла лицо руками. Ее инструктор, молодой мужчина с резким голосом, сказал что-то про отсутствие старания и необходимость собраться.

Женщина заплакала сильнее.

Я стояла неподалеку, растягиваясь, и видела, как Максим мгновенно повернул голову. Он подошел, отправил участницу к медику, затем отвел инструктора за край площадки. Говорили тихо, и половину слов унесло ветром, но голос Максима я различала.

— Здесь людей не ломают, — сказал он холодно. — Они пришли уже с достаточным количеством чужих оценок. Наша работа — сделать их сильнее, а не доказать, что мы сильнее.

Мужчина начал что-то объяснять про дисциплину и мотивацию.

Максим перебил:

— Мотивировать можно без унижения. За вес не цепляться. Слабость не высмеивать. Если участница плачет, сначала выясняешь причину, проверяешь состояние, потом разговариваешь. Еще раз сорвешься — сниму с группы.

Он не кричал. В этом и была сила. Молодой инструктор выпрямился, кивнул и пошел к женщине извиняться.

Я отвернулась, когда Максим посмотрел в нашу сторону. Внутри стало неудобно. Образ бездушного солдафона, который я старательно строила с момента приезда, дал заметную трещину. Максим оказался строгим, властным и невыносимо уверенным, но прекрасно понимал границу между требовательностью и жестокостью.

Ненавидеть его становилось все сложнее, а другого плана у меня пока не было.

После ужина мы вернулись в палатку. Лариса оплакивала шоколад, Марина переписывалась с родными, а я сидела на кровати и меняла пластырь. Натертость выглядела лучше, но пластырь в аптечке оказался последним.

Полог тихо отодвинулся.

Максим вошел, положил рядом со мной небольшую упаковку пластырей и уже собирался уйти.

— Это что? — спросила я. — Взятка за хорошее поведение? Сначала украли шоколад, теперь пытаетесь купить мое прощение медицинскими принадлежностями?

Он посмотрел на меня, затем на упаковку.

— Нет. Боеприпасы для завтрашней войны.

Глава 10

— Боеприпасы для завтрашней войны, — повторила я, рассматривая упаковку пластырей. — Очень обнадеживающая формулировка. Особенно перед сном. Может, вы еще скажете, где у вас лежат каски и кому оставлять завещание?

Максим уже придерживал полог палатки, собираясь выйти, но все-таки обернулся. За его спиной темнел лагерь, возле дорожки горели редкие фонари, а из соседней палатки доносился чей-то недовольный голос: там тоже обсуждали подъем, гречку и то, сколько человеческого достоинства можно потерять за один день.

— Каски не понадобятся. Завещание тоже. Просто завтра будет полоса препятствий, и новая обувь снова попытается вас убить.

— А вы, значит, спасете?

— Я прослежу, чтобы кроссовки не победили раньше окончания проекта.

Он сказал это своим привычным ровным голосом, затем посмотрел на пятку, на мое лицо и вышел, оставив после себя прохладный воздух и очень ненужное ощущение, что он зашел сюда вовсе не только ради медицинского снабжения.

Лариса дождалась, пока шаги отдалятся, и медленно повернула ко мне голову.

— Если мужчина приносит женщине подарки перед сном, это уже ухаживание. Пусть подарок пока медицинский и стоит рублей двести, но начало положено.

— Он принес пластырь, потому что я участница проекта, — сказала я, убирая упаковку в тумбочку. — Если завтра ты натрешь ногу, Валера тоже принесет. Возможно, молча бросит на кровать и уйдет в закат, потому что у него романтика экономная.

— Валера сначала скажет одно слово. Например, «держи». Если будет особенно расположен, добавит «пожалуйста». Я пока не готова к такой близости.

Марина лежала на кровати с телефоном и листала сообщения от родных. Она даже не подняла головы.

— Тамара права. Пластырь ничего не значит. Вот если завтра Максим лично станет заклеивать ей пятку, держать за лодыжку и смотреть снизу вверх, тогда мы сможем начать строить осторожные гипотезы.

— Вы обе отвратительные, — сообщила я и накрылась одеялом. — Спите. У нас завтра война, и я хочу встретить ее хотя бы чуточку отдохнувшей.

На следующий день выяснилось, что под словами «полоса препятствий» организаторы понимали облегченную версию настоящей полосы. Нам не предлагали прыгать через горящие кольца, ползти под колючей проволокой или захватывать административное здание. Все выглядело вполне мирно: невысокие барьеры, широкая сетка, деревянные ступени, тоннель из натянутого брезента, несколько покрышек, через которые нужно было пройти, и низкий лаз.

Со стороны это казалось почти детской площадкой для взрослых женщин, которых жизнь уже достаточно унизила ипотекой, бывшими и примерочными с неправильными зеркалами.

На деле через десять минут я стояла перед брезентовым тоннелем и пыталась понять, чем именно провинилась перед судьбой.

— Вы серьезно хотите, чтобы я туда полезла? — спросила я, глядя на темный прямоугольный вход. — Максим, я женщина крупная, взрослая и в целом привыкла передвигаться вертикально. Меня родили не для горизонтального унижения.

— Тоннель широкий. Вы спокойно пройдете.

— Я не собираюсь проходить. Здесь проходить нельзя. Здесь можно только ползти, цепляясь локтями за землю и теряя уважение к себе.

— Тогда ползите и постарайтесь сохранить хотя бы чувство юмора. Оно у вас пока работает лучше рук.

Я посмотрела на него. Максим стоял рядом в спортивных брюках и темной футболке, на этот раз в кепке. Все утро я старалась не замечать, как она ему идет, как ткань футболки натягивается на плечах, когда он показывает упражнения, и как спокойно он двигается по полосе, будто его тело заранее знает, куда поставить ногу и за что ухватиться.

Мое тело знало только одно: в узкий брезентовый лаз оно идти не хотело.

Впереди уже проползла Лариса. Она выбралась с другой стороны, встала на четвереньки и громко объявила, что потеряла внутри заколку, часть прически и остатки веры в рекламные фотографии проекта. Валера помог ей подняться, снял с плеча прилипшую травинку и спокойно сказал, что второй круг пройдет легче.

Лариса посмотрела на него с выражением женщины, которая еще не решила, поцеловать мужчину за помощь или придушить за упоминание второго круга.

— Валерий, вы сейчас сообщили мне, что этот позор повторится? Я думала, мы знакомимся постепенно. Сначала один тоннель, потом ужин, разговоры, возможно, совместное будущее. Нельзя сразу вываливать на женщину всю правду.

— Лучше знать заранее.

— Вот поэтому у вас нет девушки.

Валера пожал плечами.