— Возможно.

Лариса замерла, потому что явно ожидала отрицания, возмущения или хотя бы уточняющего вопроса. Валера уже повернулся к следующей участнице, а подруга еще несколько секунд смотрела ему в спину с неожиданным интересом.

Я опустилась на колени перед тоннелем. Земля была сырой, ткань спортивных брюк сразу намокла, грудь уперлась в тесный топ, который решил, что сегодня его главная задача — удержать все имущество внутри любой ценой.

— Если я застряну, — предупредила я Максима, — вы не имеете права фотографировать, смеяться или звать остальных инструкторов на экскурсию.

— Если застрянете, я помогу. Фотографировать вас некому, телефоны сданы.

— А смеяться?

— Посмотрю по ситуации.

Я полезла внутрь, стараясь двигаться на локтях и коленях. Тоннель действительно был достаточно широким, но брезент провисал сверху, волосы цеплялись за грубую ткань, топ давил, а живот при каждом движении напоминал, что он тоже участвует в упражнении и имеет собственное мнение. Первые метры я прошла терпимо. Потом попыталась ускориться, зацепилась кроссовком за край и оказалась в положении, которое сложно было назвать спортивным и невозможно — красивым.

— Максим!

— Слышу.

— Я застряла.

— Вы не застряли. Правая нога уперлась в складку. Согните колено и поверните стопу наружу.

— Если бы я могла разглядеть собственную стопу через грудь, живот и темноту, мы бы сейчас не разговаривали!

Сзади послышался шорох. Максим присел у входа, затем его рука коснулась моей голени и осторожно повернула кроссовок.

— Теперь подтяните колено.

Я подтянула и сразу продвинулась вперед.

— Видите? Все получилось.

— Потрясающе. Я сумела передвинуть ногу. Где моя грамота?

— На выходе. Рядом с медалью за драматизм.

Я выползла из тоннеля красная, взмокшая и с листиком, застрявшим в волосах. Подняться сразу не получилось: колени дрожали, ладони скользили по земле. Я уже собиралась сесть и переждать, когда Максим обошел конструкцию, подхватил меня за талию и одним движением поставил на ноги.

Его ладони легли по бокам, уверенно и крепко. Я вздрогнула раньше, чем успела сделать вид, что все нормально. Он дождался, пока я восстановлю равновесие, убрал листик из моих волос и только потом отступил.

— Живая?

— Физически — да. Репутация осталась в тоннеле.

— На втором круге заберете.

— Вы сегодня особенно жестокий.

— А вы прошли препятствие, которое пять минут назад собирались обойти.

Я вытерла ладони о брюки и посмотрела на брезентовый лаз. Он уже не казался таким ужасным. Все еще выглядел неприятно, грязно и унизительно, но теперь я знала, что помещаюсь в нем свободно. Пусть с помощью мужчины, который держал меня за талию своими сильными руками.

— Ладно, — сказала я. — На втором круге постараюсь не вызывать спасательную операцию.

— Я все равно буду рядом.

Он произнес это буднично, уже следя за следующей участницей. Я отвернулась к бутылке с водой, потому что после таких фраз язвить становилось сложнее.

К четвертому дню мы начали напоминать людей, которые действительно живут в лагере, а не случайных женщин, временно потерявшихся между автобусом и цивилизацией. Мы уже знали, в какой душевой кабинке вода меньше всего пыталась сварить человека, возле какого умывальника не собиралась лужа, куда вечером ставили чайник и на какой лавке под навесом меньше дуло.

Лариса научилась вставать за три минуты до начала подъема, одеваться почти не открывая глаз и первой занимать очередь к кофе, который ей наконец разрешили после проверки давления. Марина выяснила, что овсянка с яблоком гораздо терпимее овсянки с ягодами, зато пшенную кашу она называла пищевой угрозой.

Я перестала каждый вечер раскладывать спортивную форму по шкафчикам. Просто вешала ее рядом с кроватью, чтобы утром натянуть на себя без лишних движений. Волосы почти все время собирала в хвост, косметичка лежала нетронутой, а крем для тела внезапно стал полезнее туши, потому что кожа на бедрах после ходьбы требовала уходаи уважения.

Тело постепенно переставало быть для меня тяжелым багажом, который я таскала с собой и постоянно оценивала чужими глазами. Оно оказалось упрямым, выносливым и довольно честным. Если я неправильно ставила ногу, колено сразу сообщало. Если слишком быстро шла, дыхание сбивалось. Если нормально ела и пила воду, следующий подъем давался легче. Никакой магии. Никакого чудесного превращения за три дня. Просто я начала замечать, что могу пройти дальше, присесть ниже и подняться со скамьи без того, чтобы помогать себе руками.

На первом утре я считала каждую минуту зарядки. На четвертом сама вышла из палатки раньше свистка, встала возле площадки и начала разминать плечи.

Разумеется, с лицом женщины, которую привели туда под конвоем. Нельзя было позволять окружающим решить, что мне понравилось.

Максим подошел сзади, снял кепку и провел ладонью по волосам. После короткой пробежки у висков выступил пот, футболка потемнела на груди и спине. Я посмотрела всего на пару секунд. Чисто из любопытства. Вдруг руководитель инструкторской группы собирался потерять сознание от перегрева, а я, как ответственная участница, должна была вовремя это заметить.

— Вы сегодня сами пришли на площадку, — сказал он, надевая кепку обратно. — И даже без угроз в адрес расписания.

— Я просто решила занять удобное место. Если встать в конце, плохо видно, как вы мучаете людей.

— Значит, хотите рассмотреть подробнее?

— Хочу знать врага в лицо.

— Лицо вы уже рассмотрели. Кажется, оно вам понравилось.

Я сразу потянулась к носку кроссовка, изображая крайнюю заинтересованность шнуровкой.

— Вы удивительно долго помните случайные разговоры возле палатки. В вашем возрасте пора учиться отпускать прошлое.

— Мне тридцать.

— Вот именно. Время идет.

Он усмехнулся и присел передо мной, поправляя развязавшийся шнурок. Я отдернула ногу.

— Я сама умею.

— Вижу. Поэтому шнурок лежит на земле, а через минуту начнется беговая разминка.

— Можно было просто сказать.

— Я сказал бы, но вы в этот момент изучали мое лицо.

Я затянула узел так сильно, что пальцам стало больно.

— Солдафон.

— Повторяю, я не военный.

— Упрямство у вас вполне армейское.

— Кто бы говорил.

Он поднялся и пошел к группе. Я проводила его взглядом, потом увидела Марину, которая стояла неподалеку и смотрела на меня поверх бутылки.

— Что?

— Ничего. Проверяю, кто из вас первым признает очевидное.

— Очевидное заключается в том, что он раздражает меня с утра до вечера.

— Конечно. Именно поэтому ты рассматриваешь его потемневшую футболку после пробежки.

Я отвернулась и начала разминать шею с таким усердием, что едва ее не свернула.

В тот же день нас отправили помогать на полевой кухне. Готовили куриную грудку, запеченные овощи и салат. Женщины собрались под навесом, получили ножи, доски и инструкции. После нескольких дней полезного питания все уже понимали, что еду можно сделать вкусной и без литра масла, но куриная грудка оставалась предметом сложных отношений.

Лариса смотрела на противень с сырыми кусками мяса так, будто перед ней лежал строительный материал.

— Валерий, скажите честно, — обратилась она к своему инструктору. — Вы когда-нибудь ели грудку без специй? Просто сухую, белую и такую унылую, что рядом хочется положить цветы?

— Ел.

— Добровольно?

— На выезде выбора не было.

— И после этого вы продолжили нормально жить? У вас сильная психика.

Валера проверил список разрешенных продуктов, куда-то ушел и вернулся с небольшой коробкой. Внутри лежали паприка, сушеный чеснок, смесь трав, черный перец и лимон.

Лариса взяла коробку обеими руками. На ее лице появилось уважение, которого Валера не смог добиться ни спокойствием, ни терпением, ни тем, что три дня таскал ее бутылку с водой, когда у нее уставали руки.

— Вы сейчас принесли специи?