Я моргнула.

— Вы пришли проверить, не прячу ли я под гипсом шоколад?

— Проверю позже. Сейчас цветы поставить надо.

Он оглядел палату, нашел пустую стеклянную банку на подоконнике, поставил букет туда и налил воды из бутылки. Из цветов выпала маленькая открытка. Я потянулась здоровой рукой, но он сам поднял ее и протянул мне.

На белом прямоугольнике было написано четким мужским почерком:

«Несносной булочке. Выздоравливай скорее. Солдафон».

Я прочитала два раза. Потом подняла взгляд.

— Вы сами подписали «солдафон»? Добровольно?

— Решил не спорить с диагнозом.

— Это исторический момент. Надо было записать на видео. Марина бы оформила протокол, Лариса — памятную табличку.

— Могу забрать открытку обратно, если вам не нравится.

Я сразу прижала ее к одеялу.

— Даже не думайте! Это теперь вещественное доказательство. Возможно, я буду показывать его людям и говорить: смотрите, человек поддается перевоспитанию.

Максим сел на стул рядом с кроватью. Между нами повисла неловкость. Цветы стояли на подоконнике и радостно светились в этой белой больничной палате, будто им вообще не сообщили, что у меня тут драма, гипс и прекращение участия в проекте.

— Вы не обязаны были приезжать, — сказала я, потому что тишина начала давить. — У вас там группа, расписание, утренние страдания, похищенная у женщин гречка.

— Хотел.

Одно слово. Простое. Неприлично действенное.

Я отвела взгляд к окну.

— Я подвела проект.

— Нет.

— Максим…

— Нет, — повторил он резче. — Вы помогали другой участнице и пострадали. Это травма, не провал. Медицинский протокол прекращает участие, потому что нагрузки с переломом невозможны. Но вы никого не подвели. Ни группу, ни подруг, ни меня.

Вот это «ни меня» зацепилось за что-то внутри.

— Вы вчера выглядели так, будто я устроила конец света.

— Вчера я выглядел так, потому что вы упали у меня на глазах.

— И потому что я не послушалась.

— И потому что я не остановил вас раньше.

Я посмотрела на него. Он сидел ровно, ладони сцеплены, взгляд на моем гипсе. Вся его собранность держалась, но уже не казалась броней. Скорее, он сам за нее цеплялся.

— Это не ваша вина.

— Я знаю, что скажет отчет. Но я видел, как вы смотрели на площадку после взвешивания. Видел, как вам нужно было доказать, что вы в строю. И все равно не снял вас с этапа полностью.

— Потому что я бы вас возненавидела.

— Лучше бы ненавидели меня с целой рукой.

Я хотела пошутить. Сказать, что рука одна, а ненависть запасная. Что гипс делает меня загадочной и добавляет образу трагической глубины. Вместо этого горло сжалось так, что шутка развалилась, не долетев до языка.

— Я устала, — сказала я тихо. — Устала быть недостаточно худой, недостаточно выносливой, недостаточно быстрой, недостаточно удобной, недостаточно собранной. Даже здесь, где я правда старалась, все равно вышло: Марина минус двенадцать, Лариса почти десять, а я меньше. Потом нога. Потом рука. Я пыталась стать другой, сильной, новой, такой, чтобы больше никто не мог ткнуть пальцем и сказать: вот, с тобой что-то не так. А в итоге сижу в больнице с гипсом и букетом, который выглядит гораздо оптимистичнее меня.

Максим поднял глаза.

— Мне не нужна другая Тамара.

Я застыла.

Он это сказал и в палате будто стало тише.

— Мне нравится эта, — продолжил он. — Шумная, упрямая, рыжая, смешная, живая. Та, которая спорит даже на подъеме, но все равно идет. Та, которая ругает гречку так, что хочется улыбаться, хотя я вообще-то должен сохранять серьезное лицо. Та, которая лезет помогать другой участнице, даже когда сама на ограничениях. Та, которая злится, когда ее берегут, потому что путает заботу со слабостью. Я не хочу, чтобы вы исчезли под чужими требованиями, Тамара. И не хочу, чтобы чей-то голос решал за вас, какой вам нужно быть.

Я смотрела на него и боялась моргнуть, потому что глаза уже щипало. Смешно. Я пережила лес, тоннель, утренние свистки, больничный рентген и гипс, а расплакаться собиралась из-за того, что строгий мужчина с букетом полевых цветов сказал нормальные слова нормальным голосом.

— Ты красивая не потому, что похудела на сколько-то килограммов, — сказал Максим тише. — И не станешь красивой «после». Ты уже красивая. Просто, кажется, тебе давно никто нормально об этом не говорил.

Слезы все-таки потекли.

Я сердито вытерла щеку здоровой рукой.

— Это нечестно.

— Что именно?

— Приходить с подсолнухами, подписываться солдафоном и говорить такие вещи женщине с гипсом. У меня ограничена возможность сбежать.

— Вы и раньше не очень успешно сбегали.

— Опять удар ниже пояса.

— Ниже пояса у вас уже почти здоровая нога. Сегодня можно.

Я всхлипнула и рассмеялась одновременно. Получился странный звук, но Максим не засмеялся. Он пересел ближе, осторожно взял мою здоровую руку и накрыл своими пальцами.

— Максим, я не знаю, что с этим делать.

— С рукой?

— С вами.

Он посмотрел на наши руки.

— Для начала можно перестать называть меня солдафоном.

— Не могу. Я привязалась к этому имени.

— Тогда оставим как переходный этап.

Я снова посмотрела на него. На его лицо, где усталость сидела рядом с тревогой. На губы, которые умели произносить «дышите» так, что хотелось спорить, и «Ты уже красивая» так, что спорить становилось нечем. Он наклонился медленно, давая мне время отстраниться, пошутить, спрятаться за гипс и всю свою привычную броню.

Я не спряталась.

Поцелуй вышел осторожным. Почти бережным. Максим коснулся моих губ так, будто боялся задеть больную руку, потревожить гипс, спугнуть меня. А я сначала сидела совсем неподвижно, потом сама потянулась ближе, смешно и неловко, потому что одна рука была в гипсе, вторая у него в ладони, а плакать и целоваться одновременно, как выяснилось, технически сложно.

Он отстранился, но недалеко. Лбом почти коснулся моего виска и тихо выдохнул.

— Вчера я очень сильно испугался.

Я молчала.

— Не ушел потому, что все равно. Ушел, потому что боялся сказать лишнее. Потому что злился на себя. Потому что увидел, как вы упали, и впервые за долгое время не смог сразу вернуть контроль.

— Ты идиот, — сказала я, шмыгнув носом.

— Согласен.

— Но красивый.

Он наконец улыбнулся. Тепло, с тем самым выражением, от которого мой организм снова получил свою нормальную дозу белка и мужчину, хотя белок тут был вообще ни при чем.

— Это тоже зафиксируем как переходный этап?

— Не наглейте. У меня гипс и эмоциональное потрясение.

— Тогда не буду.

Он остался еще на час. Мы говорили уже спокойнее. Про врача, страховку, маму, которую мне все-таки пришлось предупредить, про подруг, которые рвались в больницу как спецотряд по спасению одной рыжей катастрофы. Максим рассказал, что меня могут выписать через день, если снимки и самочувствие будут нормальными. Домой придется ехать, но не исчезать совсем.

— Финальный день проекта через две недели, — сказал он. — Участвовать вы не сможете, но приехать поддержать Ларису и Марину можно. Если врач разрешит дорогу, я организую пропуск.

— То есть я буду зрителем?

— Почетным.

— Почетным кабачком в гипсе?

— Несносной булочкой в секторе поддержки.

Я посмотрела на букет на подоконнике, на открытку рядом с ним, потом на Максима.

— Хорошо. Я приеду. Но если вы будете слишком командовать, я ударю вас гипсом.

Глава 15

Домой меня выписали через два дня, и это оказалось страннее, чем я представляла. Казалось бы, своя квартира, своя кровать, своя ванная, где вода не решала каждые тридцать секунд, сварить меня или заморозить. Никакого свистка в шесть утра, никакой очереди к умывальнику, никакой овсянки. Можно было лежать, страдать и официально быть травмированной женщиной с гипсом, которой все обязаны сочувствовать.