— Руку не трогаем, — приказал он кому-то. — Медика сюда. Фиксатор. Лариса, назад. Валера, держи группу. Эдик, уведи Оксану к врачу, она в шоке. Тамара, дыши со мной. Вдох. Выдох.

— Я дышу.

— На меня смотри.

Я смотрела. Потому что если смотрела на руку, начинало мутить. Максим снял с себя куртку, подложил мне под плечо, медик осторожно осмотрел запястье и предплечье. Слова «подозрение на перелом» прозвучали где-то сбоку, будто не про меня. Потом была фиксация, косынка, машина до медпункта, звонок в больницу.

Я пыталась шутить еще пару раз. Что теперь мне точно нельзя мыть котлы. Что гипс можно расписать мотивирующими фразами. Что бывший будет рад узнать: я худела так усердно, что сломала конечность.

Максим каждый раз отвечал одним и тем же:

— Дыши.

В больнице пахло антисептиком, мокрой одеждой и чужим ожиданием. Рентген подтвердил перелом. Не самый страшный, но достаточно серьезный, чтобы врач посмотрел на документы проекта и сразу сказал: участие в активной программе прекращается. Никаких тренировок, маршрутов, полос, нагрузок. Гипс, контрольный снимок, покой.

Прекращается.

Слово прилипло ко мне хуже мокрой футболки.

Подруги дозвонились вечером. Их не отпустили надолго, но дали поговорить по видео. Лариса плакала и злилась одновременно, обещала приехать и лично выбить из администрации право поселиться у моей кровати. Марина держалась спокойнее, но голос у нее был глухой.

— Ты не виновата, — сказала она. — Ты помогала человеку.

— Да. Теперь у меня официальный режим «лежать красиво». Наконец-то пункт, который я предлагала с первого дня.

— Я приеду завтра, если разрешат, — сказала Лариса. — И привезу тебе контрабандный йогурт. Или нет, его тут и так дают. Тогда моральную поддержку и запрещенные ругательства.

Я смеялась. Даже махнула им здоровой рукой. Сказала, что гипс мне идет, что теперь я буду самой драматичной участницей проекта и требую титул «Мисс переломный момент».

Когда экран погас, палата стала огромной и тихой.

Я лежала на больничной кровати, смотрела на белый гипс и больше не могла смеяться. Нога почти прошла, рука сломалась, проект закончился. Я снова не дошла. Снова выбыла. Снова не доказала — ни бывшему, ни себе, ни этой ужасной цифре в голове, которая всегда требовала больше.

Максим весь вечер занимался документами. Говорил с врачом, с администрацией, с кем-то по телефону. Я видела его через приоткрытую дверь: собранный, прямой, короткие фразы, подписи, вопросы. Командир. Надежный. Далекий.

Когда он наконец вошел, между нами будто поставили тот самый деревянный барьер, только выше и холоднее.

— Врач дал обезболивающее? — спросил он.

— Да.

— Родным сообщили?

— Подругам. Маме напишу утром.

— Администрация оформит прекращение участия по медицинскому протоколу. Это не исключение и не штраф. Все расходы по травме на площадке закроет страховка.

Он говорил четко. Сухо. Я слушала и почему-то слышала другое: я его подвела. Он предупреждал. Я не послушала. Теперь у него проблемы, бумаги, травма участницы и лишнее доказательство, что Тамара опять не справилась.

— Вам нужно отдыхать, — сказал он.

Я кивнула, глядя на край одеяла.

— Есть, командир.

Он задержался на секунду. Я почти ждала, что он скажет что-то еще. Назовет по имени. Отругает. Объяснит, что я идиотка. Хоть что-нибудь живое.

Но Максим только выдохнул и вышел.

Я отвернулась к стене и заплакала. Гипс лежал на груди тяжелым белым доказательством моего упрямства. За окном больничного корпуса мигал фонарь, где-то в коридоре скрипела тележка, а я смотрела на свою сломанную руку и думала, что проект закончился.

И, возможно, вместе с ним закончилось все, что только начало происходить между мной и Максимом.

Глава 14

На следующий день я проснулась от того, что в палате кто-то очень бодро катил тележку по коридору. Колеса скрипели так, будто тоже проходили экстремальное похудение, но не добровольно, а по приговору. Я открыла глаза, посмотрела на потолок, потом на собственную руку в гипсе и несколько секунд пыталась вспомнить, почему моя конечность теперь выглядела как белая арт-инсталляция на тему «слишком много упрямства».

Вспомнила.

Деревянная доска. Оксана. Скользкая нога. Боль. Максим с лицом человека, у которого внутри кто-то выключил все шутки.

Настроение сразу стало таким, что даже больничная овсянка на тумбочке показалась не завтраком, а продолжением проекта другими средствами.

Телефон лежал рядом, зарядка торчала из розетки, и первое, что я сделала после умывания одной рукой, — включила голосовые от подруг. Их было шесть от Ларисы и два от Марины. Соотношение полностью отражало устройство нашей дружбы: одна переживала громко, другая экономно, но точнее.

Я включила первое.

— Том, это я. То есть понятно, что я, кто еще будет орать тебе в телефон в семь утра. Валера не дает мне звонить каждые двадцать минут, говорит, режим и тебе нужен отдых. Я сказала, что если он еще раз произнесет слово «режим» в отношении моей травмированной подруги, я украду его телефон и буду звонить с него, потому что он все равно им почти не пользуется. Он ответил «попробуйте». Том, ты понимаешь? Он меня провоцирует. В общем, мы тебя любим, нога у меня целая, но я готова подвернуть ее солидарно, если надо.

Я фыркнула. Получилось немного жалко, потому что смеяться с гипсом на руке оказалось странно: все тело автоматически боялось пошевелиться лишний раз.

Следующее голосовое было от Марины.

— Тамара, врач проекта сказал, что документы оформили, страховка подтверждена. Сегодня нас, возможно, пустят к тебе на короткий визит, но если не пустят, не геройствуй и не делай вид, что тебе весело. Лариса уже попыталась организовать побег с полигона через кухню, потому что там меньше охраны. Валера пресек. Эдик слишком обаятельно переживает, и это подозрительно. Он принес мне чай без шуток. Я пока изучаю угрозу. Держись. И не думай, что ты нас подвела. Если думаешь — прекрати. Это приказ от гражданского лица.

Я слушала их, улыбалась, отправляла короткие ответы и делала вид, что мне легче. А потом голосовые закончились, экран погас, и палата снова стала большой, тихой и чужой.

За окном была обычная больничная территория: асфальтовая дорожка, несколько лавочек, дерево с пыльными листьями, женщина в халате медленно шла к корпусу, держа телефон у уха. Где-то там, далеко за забором, продолжался полигон. Свисток, зарядка, овсянка, площадка, голоса инструкторов, Лариса, которая спорит с Валерой, Марина, которая режет Эдика взглядом на аккуратные кусочки.

Максим, наверное, вернулся туда же.

И правильно.

У него группа, расписание, документы, отчеты, участницы. Я для него теперь была травмой в журнале, проблемой в страховке и лишним доказательством, что упрямых женщин нельзя подпускать к мокрым доскам. Ничего больше. Все, что я успела придумать между нами за последние дни, можно было спокойно списать на стресс, дождь, недостаток сахара и мужские руки, которые слишком хорошо держали на весу.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я и попыталась сесть ровнее.

Дверь открылась.

Максим вошел в палату.

Не так, как вчера. Без этого сухого командирского лица, от которого хотелось сразу вытянуться по стойке смирно и подписать любые бумаги. Сегодня он был в обычной темной футболке, куртку держал на сгибе локтя, волосы чуть растрепались, будто он провел рукой несколько раз подряд. И в другой руке у него был букет.

Не розы. Не пафосные лилии, от которых больничная палата сразу превратилась бы в место торжественного раскаяния. Подсолнухи, ромашки и какие-то яркие желтые мелкие цветы, собранные так тепло и нелепо, что они совершенно не сочетались с его суровой внешностью. Букет выглядел, как будто лето взяли в плен, а Максим теперь не знал, как правильно держать это солнечное доказательство преступления.