— Нет, — сказал он утром, когда я потянулась к невысоким барьерам вместе с остальными.

— Что нет? Я еще ничего не сделала.

— Только потому, что я тебя успел остановить.

— Максим, это барьер высотой с мое чувство собственного достоинства после овсянки. Я его перешагну, не развалюсь и даже не оставлю вам завещание.

Он спокойно забрал у меня карточку упражнения и показал на соседнюю площадку.

— Вам сегодня координация без прыжков. Шаги по разметке, работа с мячом, верх корпуса. Нога почти восстановилась, но «почти» — главное слово.

Я улыбнулась. Очень широко. Так улыбаются женщины, которые уже мысленно написали мужчине некролог.

— Вы теперь всегда будете смотреть на меня как на хрустальную вазу с плохим характером?

— На вазу вы не похожи.

— Спасибо за утешение.

— Скорее на чайник. Шумите перед тем, как закипеть.

Я бы, может, и рассмеялась, если бы внутри не скребло раздражение. После травмы все вдруг стали бережными. Подруги подсовывали мне лавку, медик уточнял самочувствие, Максим ограничивал нагрузку. Вроде забота, а ощущение такое, будто мне на лоб повесили табличку: «Осторожно, проблемная. Может сломаться от одного только взгляда».

Мне не хотелось быть проблемной. Мне хотелось доказать, что я все еще в строю. Что один подвернутый голеностоп не превратил меня обратно в ту Тамару, которая задыхалась на первом подъеме и шутила, чтобы не признаться, как страшно быть последней.

Второе контрольное взвешивание назначили в пятницу. Мы снова сидели возле медпункта на жесткой скамье, снова делали вид, что цифры ничего не значат, и снова все трое молчали гораздо громче обычного.

Лариса вышла первой. Лицо у нее было такое, будто она пытается удержать улыбку силой воли и проигрывает.

— Девяносто четыре и четыре, — сказала она. — Всего минус девять и шесть.

Я обняла ее, и она сначала рассмеялась, а потом всхлипнула мне в плечо.

— Том, я в последний раз столько весила, когда думала, что взрослость — это свобода, а не кредиты, работа и желание спать по выходным.

— Теперь у тебя взрослость, режим и Валера, который говорит «молодец» раз в три дня. Роскошный набор.

Валера стоял у двери и слышал. Лариса повернулась к нему, ожидая привычного короткого кивка, но он вдруг сказал:

— Вы очень хорошо работали. Не только сегодня.

Лариса застенчиво улыбнулась.

— Валерий, предупреждайте перед длинными речами. Я к ним эмоционально не подготовлена.

Марина вышла следом. У нее результат оказался сто целых и шесть десятых. Минус одиннадцать с лишним килограммов за две недели. Она сразу начала объяснять, что вода, стартовый вес, отеки и вообще организм — не бухгалтерский отчет, но руки у нее немного тряслись, когда мы ее обнимали. Эдик поздравил ее спокойно, без своей универсальной улыбки, и Марина на секунду растерялась, будто ждала флирта, а получила что-то настоящее.

Потом зашла я.

Весы мигнули, еще раз мигнули и становились.

Девяносто семь и три.

Минус пять и семь за две недели.

Врач улыбнулась, похвалила объемы, сказала про хороший результат с учетом травмы, про постепенное снижение и про то, что нельзя сравнивать. Я кивала. Все понимала. Почти шесть килограммов — прекрасно. Любая нормальная женщина дома устроила бы праздник из огурца и куриной грудки. Но я смотрела на цифру и слышала внутри чужой спокойный голос: недостаточно.

Опять мало, медленно и не так впечатляюще.

Я вышла к подругам с улыбкой.

— Девяносто семь и три. Мой организм решил: если уж сдавать территории, то только после длительных переговоров, с печатью, подписью и правом на апелляцию.

— Том, это отлично, — сказала Марина сразу. — Почти шесть за две недели, еще и с травмой.

— Да я знаю. Просто мой жир оказался юридически подкованным.

Лариса сжала мою руку.

— Ты молодец!

Я кивнула, поздравила их еще раз, пошутила, что теперь им придется носить бейджи «минус десять» и «почти минус двенадцать», чтобы все завидовали. Смех получился почти искренним.

Максим нашел меня после завтрака, когда я стояла возле навеса и смотрела, как группа готовится ко второму рубежному испытанию. На площадке раскладывали учебные мешки, низкие деревянные секции, веревки, отметочные стойки. Ничего опасного. Просто работа на координацию, взаимопомощь и внимание.

— С результатом все хорошо, — сказал он без вступления.

— Я знаю.

— Не похоже.

— А вы теперь специалист по моему лицу?

— Приходится. Вы шутите одинаково громко, когда довольны и когда хотите кого-нибудь укусить, но плечи выдают.

Я резко повернулась к нему.

— Вы не понимаете!

— Понимаю больше, чем вам кажется. Вам опять хочется гнаться за чужими цифрами.

— Вам легко рассуждать! — вырвалось у меня. — Вы весь такой идеальный, железный, красивый, у вас, наверное, даже лишний грамм боится появиться без разрешения. Стоит вам посмотреть в зеркало командирским взглядом, и организм сразу строится по росту, весу и проценту жира!

Сказала — и сама поняла, что получилось через чур... Особенно слово «красивый». Оно выскочило из внутреннего архива без согласования с гордостью.

Максим посмотрел на меня спокойно, даже чуть устало.

— Я не идеальный. Просто мои проблемы не на весах показывают.

Я на секунду замолчала. Хотелось спросить о его проблемах. Но внутри все еще кипела обида, и она была глупой, детской, зато очень живучей.

— Значит, вам повезло, — сказала я.

В его лице что-то закрылось.

— Сегодня выполняете только разрешенные элементы. Без ускорений, без деревянного спуска, без переноса груза по мокрой секции.

— Есть, командир.

— Тамара.

— Я услышала.

Испытание началось через полчаса. Нас разделили на команды по пять человек. Нужно было пройти площадку: перенести условный груз, помочь друг другу на низких препятствиях, собрать три отметки и вернуться. Медик стоял рядом, инструкторы контролировали этапы. Все выглядело безопасно, почти скучно. Именно это меня и раздражало: я могла. Я правда могла больше, чем мне разрешали.

Сначала я честно выполняла свои элементы. Передавала карточки, помогала Ларисе держать равновесие, считала повторения Марине, шагала по разметке без прыжков. Максим был неподалеку и каждый раз ловил мой взгляд, будто проверял: помню ли я правила. Я помнила. Просто бесилась.

На деревянном участке одна из участниц, Оксана, должна была пройти по широкой мокрой доске, придерживаясь за низкий канат. Доска была почти на земле, сантиметров тридцать высотой, но после утренней сырости скользила. Оксана дошла до середины, остановилась и побледнела.

— Не могу, — сказала она. — Сейчас упаду.

Ее инструктор стоял с другой стороны, Валера страховал сбоку, но ближайшей оказалась я. Оксана вцепилась в канат, доска под ее кроссовком поехала, и она вскрикнула.

Я шагнула вперед раньше, чем подумала.

— Оксан, смотри на меня. Давай руку, я рядом.

— Тамара, назад! — голос Максима прозвучал резко.

Я услышала. Но Оксана уже тянулась ко мне, испуганная, мокрая, с дрожащими пальцами. Я ступила на край доски, схватила ее за запястье и попыталась удержать.

Первую секунду получилось.

В следующую моя правая нога соскользнула. Я перенесла вес, чтобы не потянуть Оксану за собой, развернулась боком, выставила руку — и мир сорвался вниз.

Боль пришла белой вспышкой. Она ударила от запястья вверх, выжгла воздух из легких, и я даже не сразу поняла, что лежу на мокрой доске, прижимая руку к груди.

Кто-то закричал. Оксана плакала. Лариса выкрикнула мое имя так, что у меня внутри все сжалось.

Максим оказался рядом мгновенно.

— Не двигаться! Тамара, смотри на меня. Слышишь?

Я попыталась улыбнуться. Получилось плохо.

— Ну что, командир… кажется, я все-таки экстремально преобразилась.

— Молчи. Дыши. Смотри на меня.

Он не шутил. Вообще. Ни одной привычной складки у губ, ни сухой иронии, ни спокойного «несносная булочка». Его лицо было жестким, бледным под загаром, а глаза — такими внимательными, что мне стало страшнее, чем от боли.