Потом увидела сообщения от бывшего.

Сначала старое: «Ну как твой лагерь?»

Через день: «Ты правда туда поехала из-за меня?»

Еще одно, вчерашнее: «Том, не обижайся, я же хотел как лучше. Ты сама говорила, что хочешь заняться собой».

И последнее — ссылка на фото. Он выложил снимок из кафе. Та самая девушка, тонкая, светлая, в белой рубашке, сидела рядом с ним, положив руку ему на плечо. Подпись была нейтральная, почти невинная: «Хороший вечер».

Хороший вечер.

Вот так просто. У кого-то хороший вечер, а у кого-то мокрый бинт на ноге, овсянка без сахара, гантели и ощущение, что тебя опять сравнили, даже если никто вслух ничего не сказал.

Я заблокировала экран и положила телефон рядом.

— Плохие новости? — спросил Максим.

Я вздрогнула. Он стоял у края навеса с бутылкой воды. Видимо, подошел тихо, а я слишком глубоко провалилась в собственное болото.

— Просто бывшая жизнь передает привет.

— Отвечать будете?

— А что написать? «Привет, спасибо, что своим предательством подарил мне возможность ползать по грязи, растягивать лодыжку и есть творог без сахара»? Звучит длинно. Он не любит сложные тексты.

Максим сел на край соседней лавки.

— Ненавижу, — сказала я тихо. — Смешно, да? Я взрослая. Я умная. У меня подруги, работа, мозги, чувство юмора. А потом он выкладывает фото с худой девушкой, и я снова смотрю на себя как на ошибку, которую надо исправлять упражнениями.

Максим повернул голову.

— Он не сделал вас недостаточно привлекательной. Он просто говорил достаточно долго, чтобы вы начали сомневаться.

Я перестала крутить телефон в руках.

Фраза легла так точно, что даже возразить не получилось.

— Это звучит хуже, чем «он козел», — сказала я.

— Но полезнее.

— Вы всегда такой практичный?

— Когда хочется сказать что-то грубее — да.

Я посмотрела на него. В челюсти у Максима ходил напряженный мускул. Он злился, но не на меня. И это странно грело — не как романтическая свечка, а как нормальный костер, к которому можно подставить озябшие руки.

Вечером был общий сбор у костровой зоны. После ужина нам разрешили сидеть с чаем, пока инструкторы обсуждали завтрашнее расписание. Воздух стал прохладным, трава темнела, над чашей с огнем поднимались искры. Я сидела на лавке, завернувшись в толстовку, и пыталась делать вид, что не мерзну. Нога лежала на низкой скамье, бинт немного давил, но боль стала тише.

Лариса сидела ближе к Валере и рассказывала ему, что его «умница» сегодня чуть не разрушило ее репутацию независимой женщины. Валера слушал с каменным лицом, но чашку чая ей подал раньше, чем она попросила. Марина сидела на другой стороне, холодновато отвечая Эдику. Днем она увидела, как он улыбался другой участнице тем самым своим легким, теплым, универсальным способом. Формально ничего страшного не случилось. Неформально Марина закрылась так быстро, что даже я почувствовала сквозняк.

— Вы сердитесь, — сказал ей Эдик, присев рядом.

— Я наблюдаю.

— Обычно вы язвите активнее.

— Экономлю силы. Улыбайтесь кому-нибудь еще, у вас это хорошо получается.

Эдик на секунду растерялся. И впервые за все время не нашел мгновенного ответа.

Я не успела досмотреть эту сцену, потому что рядом опустился Максим. Он молча снял свою куртку и накинул мне на плечи.

Куртка была теплая, тяжелая, пахла дождем, лесом и им.

— Я не просила.

— А я не спрашивал.

— Очень демократично.

— Вы дрожите уже пять минут.

— Я выразительно поддерживаю атмосферу у костра.

— Поддерживайте в куртке.

Я хотела снять ее из принципа. Правда хотела. Но внутри сразу стало теплее, плечи перестали поджиматься, а рука сама потянула край куртки ближе к груди. Принцип посмотрел на тепло, вздохнул и умер достойно.

Некоторое время мы молчали. Вокруг смеялись, переговаривались, звякали кружки. Огонь трещал тихо, почти уютно. Я смотрела на пламя и вдруг спросила:

— Почему вы вообще согласились на этот проект? Вы же могли тренировать спортсменов, военных, кого угодно. Зачем вам мы? Женщины, которые спорят с овсянкой, прячут батончики и требуют признать куриную грудку строительным материалом.

Максим повернул кружку в руках.

— После службы я какое-то время готовил людей к тяжелым физическим задачам. Там проще. Человек знает, зачем пришел. Ему можно приказать, можно жестко поставить рамки. Он сопротивляется, но понимает правила. С гражданскими сложнее. Здесь нельзя просто сказать «делай». Вернее, сказать можно, толку будет мало. У каждого свое «не могу». У кого-то тело не привыкло. У кого-то страх. У кого-то чужой голос в голове. У кого-то привычка заранее сдаваться, чтобы не было больно проиграть.

— И вам нравится это распутывать?

— Я умею вытаскивать людей из «не могу». Раньше думал, что для этого достаточно силы и дисциплины. Потом понял: иногда человек не ленится. Он защищается. И если давить не туда, только сломаешь.

Я обняла кружку ладонями. Куртка пахла им, огонь грел лицо, и вдруг вся эта странная программа показалась не такой уж случайной.

— Я не сломана, — сказала я тихо.

Максим посмотрел на меня сразу.

— Знаю. Вы трещите, но держитесь.

Я хотела возмутиться. Сказать, что вообще-то не трещу, а звучно сопротивляюсь. Что держаться — моя природная функция, как у хорошего бюстгальтера. Но слова не пошли. Он сидел близко. Совсем близко. Его плечо почти касалось моего, куртка была на мне, огонь отражался в его глазах, и впервые за все время я не искала срочно шутку, чтобы закрыться.

— Это был комплимент? — спросила я тише.

— Да.

— У вас странные комплименты.

— Зато вы их запоминаете.

Я посмотрела на его губы. Ошибка. Большая, очевидная, практически учебная. Потому что он это заметил. Взгляд Максима опустился к моему лицу, задержался, а потом он наклонился чуть ближе.

Я могла отвернуться. Могла пошутить. Могла спросить, входит ли это в облегченный режим.

Не сделала ничего.

— Тамара! — громко позвала Лариса. — А чего это ты там делаешь?

Я дернулась так, что едва не пролила чай на себя. Максим отстранился первым, спокойно, но в профиль я увидела, как он сжал челюсть.

— Я вообще спать пошла, — сказала я, поднимаясь слишком быстро и тут же морщась от боли в ноге. — Режим. Врачи. Нога. Все и сразу.

— Помочь? — спросил Максим.

— Не надо. Я сама. То есть Марина поможет. Или Лариса. Или костыль. Кто угодно, кроме вас.

Я вернула ему куртку, почти не глядя в лицо, и поковыляла к палатке под внимательными взглядами подруг.

Ночью я долго не могла уснуть. Лариса ворочалась на соседней кровати, Марина тихо листала телефон, а я смотрела в темноту и ненавидела собственный организм за отсутствие дисциплины. Наконец не выдержала.

— Девочки, кажется, мой организм сошел с ума и считает Максима привлекательным.

Лариса тут же повернулась ко мне.

— Организм не сошел с ума. Организм наконец-то получил нормальную дозу белка и мужчину.

Глава 13

После того вечера я почти убедила себя, что сказала глупость только из-за усталости, белка и общей нехватки нормального сахара в организме. Ну да, организм посчитал Максима привлекательным. С кем не бывает? Люди под стрессом вообще многое делают: покупают абонементы в спортзал, пишут бывшим, едят овсянку без угрозы извне. Мой организм просто временно потерял связь с центром принятия адекватных решений и выбрал мужчину, который отбирал шоколад, носил меня по лесу и говорил «дышим» так, будто лично изобрел кислород.

К концу второй недели нога почти прошла. Я уже ходила без явной хромоты, бинт снимали днем, оставляли только на нагрузку, а врач разрешил легкие элементы в общей группе. И вот тут началось самое обидное: я чувствовала себя почти нормальной, а Максим продолжал смотреть на мою лодыжку так, будто она хранила государственную тайну и могла предать лагерь в любой момент.