Я открыла рот, чтобы возмутиться, и вдруг действительно возмутилась. Только не тем, чем планировала.

— Он не солдафон… он спецназовец.

Глава 12

Утро началось с того, что я проснулась не от свистка, а от боли в ноге. Она лежала на сложенном одеяле, забинтованная, важная и неприятно пульсирующая, словно за ночь получила повышение и теперь считала себя главным человеком в палатке. Я приподнялась на локтях, посмотрела на лодыжку и тихо сказала:

— Ну что, предательница, довольна? Половина лагеря вчера видела, как тебя эвакуировали бизнес-классом.

С соседней кровати донесся сонный голос Ларисы:

— Не завидуй собственной ноге. Ее хотя бы Максим носил на руках.

— Лариса, еще темно. Не начинай день с преступления против моей психики.

— Уже светает, — отозвалась Марина. — А преступление против психики началось вчера, когда ты пыталась объяснить, что он не солдафон, а спецназовец и вообще «отстаньте». Я всю ночь ждала продолжения защиты в суде.

Я села осторожнее, спустила здоровую ногу на пол и потянулась за кроссовком. Тело после вчерашнего маршрута ныло в привычных местах, но главным событием оставалась больная лодыжка. Боль была терпимая, тупая, без вчерашнего резкого всплеска, но стоило опустить ногу ниже, как она сразу напомнила: героизм временно отменен, шагаем аккуратно, драму распределяем дозированно.

Свисток все равно прозвучал, ровно в шесть. Остальные участницы начали выбираться из палаток, кто-то стонал, кто-то ругался, кто-то уже смеялся. Я натянула толстовку и попыталась встать. Получилось, но походка сразу стала такой, будто я играла в любительском театре роль раненого ветерана всех войн, включая войну с кабачками.

У входа в палатку появился Максим.

Нет, конечно. Почему бы ему не появиться именно в тот момент, когда у меня волосы напоминали рыжий веник после дождя, лицо еще не проснулось, а одна штанина спортивных брюк застряла на икре?

Он приподнял полог, не заходя внутрь.

— Доброе утро. Как нога?

— Тронута вашим вниманием и временно возомнила себя важной персоной.

— Боль по шкале от одного до десяти?

— Если учитывать, что меня ждет овсянка, то общая боль существования — семь. Нога — три.

Максим посмотрел на меня, потом на бинт.

— Сегодня облегченный режим. Без зарядки в общей группе, без маршрутов, без прыжков, без приседаний с нагрузкой. После завтрака медпункт, потом индивидуальная работа.

— То есть я буду сидеть на скамейке как почетный кабачок лагеря?

— Почетные кабачки не работают с верхом корпуса.

— Даже овощам здесь не дают спокойно полежать.

Лариса поднялась на локте и сладко улыбнулась.

— Максим, проследите, пожалуйста, чтобы наш почетный кабачок не геройствовал. Она вчера уже пыталась уйти в лес самостоятельно, хотя ее прямо просили красиво лежать на руках.

— Лариса, я сейчас брошу в тебя кроссовком.

— Не попадешь. У тебя облегченный режим.

Максим впервые за утро улыбнулся.

— Я прослежу.

— Предательство, — сказала я. — Кругом одно предательство. Нога, подруги, инструктор. Даже овсянка наверняка сегодня будет особенно унылой.

Овсянка действительно оказалась унылой. Я сидела за столом, поставив ногу на нижнюю перекладину скамейки, и ковыряла ложкой кашу с таким видом, будто ждала от нее письменных извинений. Рядом участницы обсуждали вчерашний маршрут. Те, кто дошел без травм, уже вспоминали его почти весело. Человеческая память удивительна: еще вчера все были мокрые, злые и готовые обменять отметки на сухие носки, а сегодня половина группы рассуждала, что испытание было «даже интересным».

Я бы тоже, наверное, рассуждала, если бы моя нога не решила устроить одиночный пикет против приключений.

После завтрака Максим отвел меня в медпункт. Врач подтвердил: минимум пару дней без нагрузки на стопу, бинт, холод после занятий, ходьба только спокойная и короткая.

— Видите? — сказала я Максиму, когда мы вышли. — Врач сказал «спокойная ходьба». Спокойная. Это слово у вас вообще в расписании есть?

— С сегодняшнего дня появилось. Для вас.

— Приятно быть особенной.

— Вы и без травмы справлялись.

Я едва не споткнулась на ровном месте. Хорошо, что он тут же подхватил меня за локоть, а я сделала вид, что просто проверяла землю на устойчивость.

Индивидуальная работа проходила под навесом у тренировочной площадки. Остальная группа занималась круговой тренировкой: кто-то шагал через низкие барьеры, кто-то работал с резиновыми лентами, кто-то под присмотром инструкторов делал упражнения у скамеек. Лариса, красная и злая, тянула канат в паре с Валерой. Вернее, Валера держал второй конец и спокойно объяснял технику, а Лариса смотрела на него как женщина, которая уже выбрала место под могилу, но пока уважает полезные советы.

— Лопатки сведите. Корпус не заваливайте, — говорил Валера.

— Я сейчас сведу кое-что другое. Например, счеты с человеком, который придумал это упражнение.

— Еще три повтора.

Она сделала три. Руки дрожали, волосы прилипли ко лбу, но движение стало чище. Валера кивнул.

— Ты умница.

Лариса замерла. Потом резко отпустила канат и отвернулась к бутылке.

— Не надо так внезапно. Я чуть не потеряла боевой настрой.

— Восстановите, — спокойно сказал он.

— Восстановлю. Но вы имейте в виду: ваше «умница» действует подозрительно. Я злюсь, потому что мне приятно.

— Учту.

Я улыбнулась, но Максим тут же вернул меня к реальности, положив на стол две маленькие гантели.

— Работаем руками. Сидя. Спина ровная, плечи вниз, нога на опоре.

— Скажите честно, вы наслаждаетесь тем, что я не могу убежать?

— Вы и раньше не очень успешно убегали.

— Эй, это удар ниже пояса.

— Нет, ниже пояса у вас травмированная нога, ее бережем.

Я посмотрела на него. Он стоял передо мной с совершенно серьезным лицом, но глаза выдавали насмешку. Невыносимый человек. Сам пошутил, сам остался невозмутимым, а мне теперь приходилось делать вид, что я не оценила.

Упражнения были простые: подъемы рук, разведение в стороны, работа с резинкой, дыхание, легкая растяжка плеч. Со стороны — почти отдых. На практике через десять минут руки налились тяжестью, спина взмокла, а спортивный топ снова напомнил, что пышной груди не объяснишь слово «облегченный». Она жила по собственным законам.

Максим поправлял меня чаще, чем обычно. Не потому что я делала хуже, а потому что мы были почти одни. Он мог подойти ближе, положить ладонь между лопаток, развернуть плечо, проверить, не зажимаю ли шею. В общей группе эти прикосновения растворялись в шуме. Здесь каждое попадало точно в нервы.

— Не поднимайте плечи к ушам.

— Они хотят спрятаться от вашей критики.

— Передайте им, что критика конструктивная.

— У меня все тело уже боится вашей конструктивности. Даже здоровая нога притворяется больной, чтобы не участвовать.

— Зато руки работают.

Он присел передо мной, взял мое запястье и показал траекторию движения. Пальцы у него были теплые, крепкие, чуть шероховатые. Я смотрела куда угодно — на гантель, на край навеса, на мокрую после ночи траву, — только не на его лицо. Потому что стоило посмотреть, как он сразу замечал.

— Дышите, Тамара.

— Я дышу.

— Вы задерживаете дыхание, когда злитесь или смущаетесь.

— Значит, я просто злюсь. Очень качественно и глубоко.

— Приму эту версию.

В середине дня нам выдали телефоны на час. Это был официальный личный период, и участницы разошлись кто куда: кто-то звонил детям, кто-то фотографировал себя на фоне палаток, кто-то жаловался мужу на режим, а кто-то, как Лариса, отправлял сестре голосовое сообщение длиной почти в судебное заседание.

Я устроилась на лавке у края площадки, вытянула больную ногу и включила телефон. Сначала посыпались уведомления от банков, магазинов, рабочих чатов и мамы, которой я коротко написала, что жива, здорова, ем кашу и почти не страдаю. Мама ответила смайликом с сердечком и фразой: «Горжусь тобой». Я улыбнулась.