Максим шел молча. Не перебивал. Я смотрела на деревья, на мокрую дорогу, на свои руки у него на шее и почему-то продолжала.

— Сначала я отвечала шутками. Про живот, про сырники, про то, что хорошего человека должно быть много. Он смеялся. Потом перестал. А я все равно шутила, потому что так легче, чем сказать: мне неприятно, хватит. Потом он начал говорить, что мне бы подтянуться. Что он за здоровье. Что со мной все хорошо, просто было бы еще лучше, если бы я стала… ну, поменьше. Я делала вид, что не задевает. А сама запоминала. Каждое слово. И когда он ушел к той девушке, все это как будто подтвердилось. Будто он просто наконец нашел правильную версию женщины, а я была черновиком.

Максим остановился.

Просто встал посреди дороги, держа меня на руках, и несколько секунд смотрел вперед так, будто там стоял мой бывший и у него внезапно появились большие проблемы.

— Он не имел права перекладывать свое предательство на ваше тело, — сказал он наконец.

Голос стал ниже. Спокойный, но твердый. Без жалости, без красивой утешительной фразы.

— Имел или не имел, а я все равно услышала, — сказала я. — И сюда приехала, честно говоря, не за здоровьем. Не сначала. Сначала я хотела вернуться такой, чтобы он увидел и подавился. Чтобы она увидела и поняла, что я не хуже.

— А вы сами чего хотите? Не ему доказать. Себе.

Вопрос оказался хуже спуска. На него нельзя было ответить шуткой про кабачки или потребовать адвоката. Я открыла рот, закрыла, посмотрела на его подбородок, потом на дорогу.

— Не знаю, — сказала я честно. — Наверное, перестать думать о себе его голосом. Подниматься по лестнице и не злиться на собственные легкие. Покупать платье, потому что оно красивое. Не бояться, что мужчина рядом смотрит и сравнивает.

Максим снова пошел. Медленнее, хотя дорога стала ровной.

— Это хорошие цели.

— Вы сейчас не скажете, что я и так прекрасна и он дурак?

— Вы и так прекрасна. А он действительно дурак. Но если я скажу это как готовую фразу, вы отмахнетесь и решите, что вас утешают.

Я повернула голову и посмотрела на него. Он не улыбался. Влажные волосы выбились из-под кепки, на щеке была полоска грязи, руки все так же крепко держали меня. И сказал он это так буднично, что у меня внутри что-то неловко споткнулось.

— Вы сейчас назвали меня прекрасной?

— Да.

— В рамках медицинской поддержки пострадавших?

— В рамках личного наблюдения.

Я сглотнула и быстро уставилась на дорогу.

— Ваши личные наблюдения сегодня опаснее корней.

— Тогда смотрите под ноги.

— Я у вас на руках, солдафон.

— Значит, смотрите, куда смотрю я.

До точки эвакуации оставалось меньше километра. Впереди уже показался просвет между деревьями, где широкая лесная дорога выходила к техническому проезду. Там стоял медик с сумкой и небольшой квадроцикл с прицепом. Рядом переминались Лариса и Марина, которых, видимо, отпустили от группы дожидаться меня. Или они сами продавили это решение силой дружбы и угроз.

— Живая! — закричала Лариса, как только увидела нас. — Том, ты как? Максим, если вы ее уронили хоть раз, я вас закопаю! Аккуратно, конечно, с учетом всех ваших правил техники безопасности!

— Не уронил, — сказал Максим.

— Даже жалко, — пробормотала Марина. — Такая сцена могла бы стать еще драматичнее.

Максим поставил меня осторожно, придержал за спину, пока я устраивалась, и сразу отошел на полшага, но не ушел. Лодыжка уже начала припухать, боль стала тупой и неприятной. Медик проверил подвижность, потрогал боковую часть стопы, задал несколько вопросов и вынес приговор: похоже на растяжение, ничего катастрофического, но нужна фиксация, холод, покой и пару дней без нагрузок.

— Пару дней? — переспросила я. — То есть я буду сидеть?

— Будете делать то, что разрешит врач, — ответил медик. — Верх, дыхательные упражнения, легкая работа без нагрузки на стопу. Это не отпуск от программы, не радуйтесь.

— Я не радуюсь. Я расстраиваюсь.

И это было правдой. Вчера я бы мечтала получить официальный запрет на маршруты. Сегодня сидеть на лавке, пока остальные идут вперед, казалось наказанием. Странная программа. Сначала заставляет ненавидеть движение, потом отбирает его — и тебе обидно.

Лариса села рядом, обняла меня за плечи.

— Дурацкая нога. Но ты все равно героиня. Тебя несли на руках два километра. Я бы за такое сама, может, подвернула что-нибудь, если бы не боялась, что Валера потащит меня молча, без романтики.

— В вашем случае он еще попросил бы не разговаривать, чтобы не сбивать дыхание несущему, — добавила Марина.

— Зато Максим разговаривал, — сказала Лариса и посмотрела на меня с подозрением. — Ты странно тихая. Что он говорил?

— Что я тяжелая и нарушаю режим.

— Не верю.

Максим стоял рядом с медиком, слушал рекомендации. Когда мне зафиксировали ногу эластичным бинтом, он подошел и присел перед лавкой.

— Болит сильнее?

— Терпимо.

— В лагерь поедете на транспорте. После обеда врач посмотрит еще раз. Сегодня отдых, вечером — только то, что разрешат.

— Я выпала из группы.

— Нет.

— Максим, я буду сидеть, пока остальные идут, прыгают, таскают ваши учебные кабачки и худеют.

— Вы не выпали. Вы получили паузу.

— Пауза — это когда нажал кнопку и все замерло. А тут все продолжат.

Он наклонился чуть ближе. Говорил тихо, чтобы слышала только я, хотя Лариса наверняка уже превратилась в большое ухо.

— Это не поражение. Это пауза. Понятно?

Я посмотрела на него. Вроде обычные слова, но прозвучали так, что спорить стало трудно. Не потому, что он командовал. Потому что в голосе впервые была не только строгость.

— Вы всегда так командуете?

— Когда переживаю — да.

Он замолчал сразу после этой фразы. Я тоже.

Лариса за моей спиной издала крошечный звук и тут же закашлялась, притворяясь, что это от дождя. Марина очень внимательно посмотрела на лес, как будто там внезапно выросла таблица с налогами. Медик делал вид, что проверяет сумку.

Максим понял, что сказал. Я поняла, что он понял. И эта пауза оказалась горячее любого флирта.

Он выпрямился первым.

— Едем в медпункт. Руку дайте.

— Я могу сама пересесть.

— Тамара.

— Ладно, но только потому, что спорить с вами на одной ноге неудобно.

Он помог мне подняться, снова подхватил на руки, но теперь всего на несколько шагов. Я уже не сопротивлялась так активно. Просто держалась за его плечи и пыталась не смотреть на лицо. Не помогало. Лицо находилось рядом и продолжало быть проблемой.

До лагеря меня довезли под дождем. Максим шел рядом с квадроциклом пешком, хотя мог поехать в машине сопровождения. На въезде он помог мне слезть, донес до медпункта, дождался, пока врач подтвердит растяжение и назначит режим, потом исчез по делам группы. Без лишних слов, без эффектного прощания, просто убедился, что меня устроили на кушетке, и ушел.

Это почему-то задело почти так же, как его «когда переживаю».

Вечером меня переселили на лавку возле общей площадки, потому что сидеть в палатке я отказалась. Нога лежала на сложенном одеяле, рядом стоял чай, подруги устроились по обе стороны от меня как охрана. Лариса принесла с ужина яблоко, Марина — разрешенный йогурт. Официально это было по моему рациону. Неофициально — подношение пострадавшей.

— Ну что, пушинка солдафона, — сказала Лариса, засовывая руки в карманы толстовки. — Рассказывай. Каково это — два километра ехать бизнес-классом на Максиме Андреевиче?

— Пеший бизнес-класс, — уточнила Марина. — С подогревом, сильными руками и сухим чувством юмора.

— Он нес меня по медицинским показаниям, — сказала я. — Не надо превращать травму в развлечение.

— Конечно, — кивнула Лариса. — Мы вообще серьезные женщины. Просто ты лежала у него на руках, он говорил «я переживаю», а теперь ты сидишь и защищаешь его, как будто он не тот самый солдафон, который украл наш шоколад.