Но уже к обеду я поняла: тишина в квартире раздражает почти сильнее свистка.

Полигон за две недели успел въесться в меня грязью, режимом, мокрыми кроссовками и голосами подруг. Я все еще вздрагивала в шесть утра, хотя будить меня было некому. По привычке искала бутылку воды рядом с кроватью. Завтракала творогом и яйцом, потому что врач проекта прислал рекомендации, а Марина в голосовом сообщении сказала, что если я сейчас сорвусь на торт «из-за стресса», она приедет и будет смотреть на меня молча, а это хуже любой лекции нутрициолога.

Подруги звонили каждый вечер в тот самый час, когда участницам выдавали телефоны. Лариса обычно появлялась на экране красная, взъерошенная и счастливо злая.

— Валера стал невыносимо полезным, — сообщила она на третий день после моей выписки. — Представляешь, он теперь молча приносит мне воду до того, как я прошу. Проверяет, не перегружаю ли колено. Вчера сказал: «хорошо работаешь». Том, я чуть не подавилась разрешенным яблоком. Это же почти серенада в его исполнении.

— Ты сияешь.

— Я не сияю. Я злюсь. Просто лицо устало держать оборону.

Марина появлялась спокойнее. Волосы собраны, взгляд острый, голос сухой, но под глазами уже не было той усталости, с которой она приехала в лагерь.

— Эдик пытается быть серьезным, — сказала она однажды. — И это выглядит опаснее, чем его флирт. Он перестал улыбаться всем подряд, меньше шутит и теперь смотрит на меня так, будто хочет доказать, что у него есть не только плечи и белые зубы.

— И?

— И я не верю мужчинам, которые слишком хорошо выглядят в спортивной форме. Но мне интересно, насколько далеко он готов зайти в попытках быть взрослым.

— Марина, это звучит как «мне нравится, но я буду мучить».

— Это звучит как «я не подписывала договор на быстрые решения». Пусть тренируется. У нас тут все тренируются.

Максим приезжал несколько раз. Первый раз привез документы из проекта и рекомендации врача. Второй — пакет фруктов, йогурты без сахара и чай, который, по его словам, «можно пить без ощущения, что вы жуете траву». Третий раз он починил мне ручку на кухонном шкафчике, потому что я попыталась открыть его одной рукой, дверца повисла на честном слове, а я написала ему сообщение: «Если я погибну под завалами посуды, знай — виноват гипс».

Он приехал через сорок минут.

Я открыла дверь в растянутой домашней футболке, с волосами, собранными кое-как на макушке, и с настроением «мне мешает весь мир, включая собственную руку». Гипс за эти дни успели расписать подруги: Лариса нарисовала маленький кабачок с ножом, Марина написала «не геройствовать без адвоката», а Максим оставил короткое «дышать» и маленькую стрелку, будто даже на гипсе продолжал мной командовать.

— Я выгляжу ужасно, — сказала я вместо приветствия.

Максим посмотрел на меня так, как смотрел на полигоне, когда я врала, что не устала.

— Ты выглядишь как человек, который сам пытался починить шкаф одной рукой.

— То есть ужасно.

— То есть упрямо.

Он вошел, снял куртку, закатал рукава и через десять минут вернул дверцу к жизни. Потом сам сварил чай, достал из пакета яблоки и сел напротив меня на кухне, будто это совершенно нормально: Максим в моей квартире, Максим с отверткой, Максим, который моет кружку после себя и не делает замечаний из-за того, что на столе лежат лекарства, салфетки и одинокая печенька, которую я купила «на случай эмоционального кризиса».

— Ты сейчас оцениваешь мой быт? — спросила я, заметив его взгляд.

— Нет. Думаю, куда переложить чашки, чтобы тебе было удобнее доставать здоровой рукой.

Я замолчала.

Вот в этом и была главная проблема Максима. Он не говорил красивых речей каждый час. Не присылал по сто сообщений. Не изображал спасателя моей жизни. Он просто замечал. Подставлял табуретку, открывал банку, перекладывал тяжелую кастрюлю, писал «как рука?» и не обижался, если я отвечала через два часа. И смотрел на меня так тепло и спокойно, что я каждый раз терялась сильнее, чем на первом маршруте.

Через неделю он позвал меня гулять.

— Свидание? — спросила я в телефон, прижимая аппарат плечом к уху и пытаясь застегнуть кофту одной рукой.

— Да.

— Смело. А я думала, после гипса, больницы и угроз ударить тебя конечностью ты немного передумаешь.

— Я планировал начать с малого, пока ты не можешь сбежать.

— Очень романтично. Свидание для пенсионеров и травмированных булочек.

— Парк, чай или кофе без сиропов, лавочка. Нога уже позволяет?

— Нога позволяет. Гордость сомневается.

— Гордость тоже возьмем. Пусть подышит.

Мы встретились в парке возле моего дома. Максим пришел без формы, в обычных джинсах, темной куртке и с бумажным стаканом чая для меня. Я несколько секунд смотрела на него и пыталась привыкнуть к мысли, что он не часть полигона, не инструктор возле мокрых досок, не командир с рацией. Просто мужчина. Мой мужчина? Нет, с такими словами пока надо было осторожно. Мой организм и так получил слишком много свободы.

Мы шли медленно. Я держала стакан здоровой рукой, а Максим подстраивался под мой темп и ни разу не сказал «дышим». За это ему хотелось выдать медаль.

— Ты очень стараешься не командовать, — заметила я.

— Получается?

— С переменным успехом. Ты уже три раза посмотрел на мою руку, два раза на ногу и один раз на бордюр так, будто он планировал на меня напасть.

Он улыбнулся и взял меня под руку. Легко, без рывка, будто просто предложил опору, а не присвоил себе право вести. Я могла отказаться. Не отказалась. С ним рядом было спокойно, и это спокойствие не делало меня меньше.

Мы почти дошли до кофейни у выхода из парка, когда я увидела бывшего.

Он стоял у витрины с той самой девушкой. В белом пальто, тонкая, высокая, с идеальными волосами, которые явно не знали ни палатки, ни дождя, ни полевой кухни. Он что-то говорил ей, улыбался, а потом повернул голову и заметил меня.

Внутри все сжалось по старой привычке. На секунду я снова стала той Тамарой из кафе: с горячим лицом, комом в горле и мерзким ощущением, что меня сейчас сравнят и снова признают неудачной версией женщины.

Максим ничего не сказал. Только его рука чуть крепче легла поверх моей ладони.

Бывший подошел первым.

— Тамара? Не ожидал. Слышал, ты недолго продержалась в своем лагере.

Слова были мягкие. Почти заботливые. Именно такие раньше ранили сильнее крика.

— Привет, — сказала я ровно. — Да, руку сломала.

— Вот видишь, — вздохнул он. — Я же говорил, это все не твое. Эти экстремальные штуки, нагрузки… тебе надо было аккуратнее. Главное, не переживай. Не всем подходят такие проекты.

Его девушка молчала, разглядывая меня с вежливым любопытством. Раньше я бы уже думала о том, как выглядит мой гипс, достаточно ли свободно сидит куртка, не слишком ли круглым кажется лицо. Сейчас я вдруг поняла, что мне неприятно не из-за нее. Она вообще была здесь лишней в моей внутренней драме. Проблема стояла передо мной, улыбалась знакомой улыбкой и снова пыталась объяснить мне, что я не справилась, потому что «это не мое».

— Проект дал мне больше, чем ты за все наши отношения, — сказала я.

Он моргнул.

— В смысле?

— В прямом. Я поняла, что нормальное отношение не надо заслуживать. Ни весом, ни удобством, ни тем, что ешь салат вместо десерта, чтобы кто-то был доволен. И еще поняла, что твое мнение больше не является официальным документом. Я не обязана подшивать его к делу и жить по нему дальше.

Бывший скривился.

— Быстро ты нашла утешение.

Я взяла Максима под руку. Уже сама.

— Нет. Я просто наконец-то перестала выбирать тех, рядом с кем хочется стать меньше.

Некоторое время никто не говорил. Потом я кивнула на прощание и пошла дальше. Ноги немного дрожали, рука в гипсе стала тяжелой, чай остыл, но я не развалилась. Не заплакала перед ним. Не стала доказывать, что похудела, изменилась, стала лучше. Просто ушла.

За поворотом Максим остановился.