Максим постоянно появлялся рядом. Поправлял стопы, просил не зажимать шею, следил, чтобы я не задерживала дыхание. Каждое замечание я принимала как вызов и тут же делала упражнение тщательнее, лишь бы он не повторил.

— Не тяните резинку спиной. Работают руки, лопатки сводим.

— Я уже работаю всем, чем могу! Скоро подключу характер.

— Характер подключился еще до начала занятия. Сейчас он мешает технике.

— Вы очень много внимания уделяете моему характеру. Может, он вам нравится?

Максим взял меня за локти и развернул руки чуть наружу. Его грудь оказалась прямо перед моим лицом, голос прозвучал сверху спокойно и почти лениво:

— Мне нравится, когда он заставляет вас делать еще одно повторение. В остальном пока наблюдаю.

— Наблюдайте с безопасного расстояния.

— С безопасного вы снова начнете выгибать спину.

Он встал сзади, ладонью поправил положение плеча. Я вытянула резинку, чувствуя его тепло через тонкую ткань футболки, и тут же разозлилась на себя за то, что вообще замечаю такие вещи во время тренировки. У меня горели руки, топ натирал под грудью, волосы выбились из хвоста, а мозг все равно находил силы фиксировать запах Максима и движение пальцев возле моей лопатки.

— Еще пять, несносная булочка, — сказал он.

Я отпустила резинку и повернулась.

— Кто?

Максим даже не моргнул.

— Вы. Еще пять повторов.

— Я услышала количество. Меня интересует, как вы меня назвали.

— Несносная булочка. Уточнение важно. Просто булочка могла бы обидеться, а вы сначала поспорите, потом все равно сделаете.

— Булочка?! Я взрослая женщина, между прочим. У меня есть паспорт, работа и опыт самостоятельной оплаты коммунальных услуг!

— Поздравляю. Пять повторов никуда не исчезли.

— Солдафон!

— Я не военный.

— Поздно. В моей голове вы уже маршируете, отдаете приказы и гладите форму по линейке.

— Форма спортивная, ее не гладят.

— Видите? Даже шутку превращаете в инструктаж. Сол-да-фон.

Он усмехнулся, скрестил руки на груди и кивнул на резинку.

— Работайте, булочка.

— Несносная, — процедила я, снова взявшись за ленту. — Уточнение важно.

Последние пять повторов я сделала идеально. По крайней мере, Максим не поправил ни разу. Когда закончила, он забрал резинку и тихо сказал:

— Упрямая.

— Вы жалуетесь?

— Нет. Отмечаю полезное качество.

Я хотела ответить чем-нибудь ехидным, но слова почему-то не нашлись сразу. Пришлось сделать вид, что мне срочно нужна вода.

Подруги тоже работали. Лариса пыталась превратить любое упражнение в борьбу с Валерой. Когда он попросил ее медленнее садиться на скамью, она заявила, что медленнее сможет только с письменным заявлением и гарантиями подъема. Валера молча подал руку. Лариса схватилась, встала и несколько секунд смотрела на их соединенные пальцы с таким выражением, будто обнаружила у каменной стены скрытую функцию.

Марина занималась с Эдиком. Он сначала подбадривал ее улыбками, но быстро понял, что они не помогают. Тогда стал объяснять серьезнее, считал повторения и поддерживал локоть, когда она работала с лентой. Марина продолжала язвить, зато выполняла все точно. Один раз Эдик похвалил ее, а она попросила не злоупотреблять нормальным человеческим общением, иначе его репутация пострадает.

После тренировки я дошла до палатки мокрая, уставшая и довольная. Это сочетание раздражало. Я рассчитывала ненавидеть все происходящее, а вместо этого поймала себя на мысли, что уже жду, когда смогу лечь и ощутить приятную тяжесть в мышцах. Тело работало, справлялось, ругалось, но делало. И вчерашние пять километров больше не казались такими убийственными.

Лариса закрыла за нами полог палатки и сразу полезла в чемодан.

— У меня есть средство экстренной психологической помощи, — объявила она, отодвигая одежду. — Я сохранила его на случай, если организм окажется на грани, а овсянка не выполнит моральные обязательства.

Из бокового кармана появился шоколадный батончик. Потом второй. Потом еще три.

Марина села на кровать и посмотрела на запас с уважением.

— Экстренный случай наступил вчера около таблички «Учебный полигон». Сегодня мы уже находимся в стадии затяжной катастрофы. Открывай.

— Девочки, — сказала я, хотя сама уже смотрела на шоколад, как моряк на берег после долгого плавания. — Если нас поймают, будет стыдно.

— Мне было стыдно утром в очереди к умывальнику, когда я чистила зубы рядом с двадцатью женщинами и одним жуком, — ответила Лариса. — Лимит на сегодня исчерпан.

Она разорвала обертку. Запах шоколада сразу заполнил палатку, теплый, сладкий, и такой родной. Мои вкусовые рецепторы, которые за завтраком обещали адаптироваться к ягодам, мгновенно забыли все договоренности.

— По половинке, — предложила Марина. — Тогда юридически мы не съели целый батончик.

— Очень сильная правовая позиция, — согласилась я. — В суде обязательно сработает.

Полог отодвинулся.

Максим стоял у входа.

Лариса замерла с открытым батончиком в руке. Марина медленно опустила ладонь, которой собиралась отломить кусок. Я сидела между ними и поняла, что выглядели мы как группа несовершеннолетних преступниц, пойманных за курением возле школы. Только вместо сигарет — шоколад, а вместо директора — мужчина, которому я меньше часа назад торжественно присвоила звание солдафона.

Максим перевел взгляд с нас на батончики.

— Я пришел проверить пятку.

— Она была бы гораздо лучше после шоколада, — сказала я. — Какао-бобы обладают противовоспалительным действием. Наверняка где-нибудь есть исследование.

— Есть исследования о влиянии темного шоколада в умеренных количествах. Это молочный батончик с карамелью.

Лариса прижала его к груди.

— Вы еще и состав определили на расстоянии? У вас специальная подготовка по борьбе с кондитерскими изделиями?

Максим вошел, прислонился плечом к стойке и спокойно посмотрел на нас.

— Обыскивать вещи я не собираюсь. Вы взрослые женщины и можете прятать еду сколько угодно. Но тогда смысл программы теряется. Вам рассчитали питание, нагрузки и восстановление. Если вы будете тайком есть сладкое, а потом удивляться отсутствию результата, обманете в первую очередь себя.

Его голос оставался ровным. Ни злости, ни торжества человека, поймавшего нарушителей. От этого стало еще неприятнее.

— Вы нам не доверяете? — спросила я. — Мы первый день здесь, а вы уже ходите с проверками и смотрите на нас как на контрабандисток.

— Я доверяю человеческой природе. Она ночью всегда идет к шоколаду. Особенно после физической нагрузки и овсянки без сахара.

— Вот видите, сами признаете, что овсянка толкает людей на преступления.

— Признаю, что резкие изменения привычек даются тяжело. Поэтому сладкое иногда будет в рационе, но по плану, а не тайком вместо нормальной еды.

Он протянул руку.

Лариса посмотрела на батончик, потом на Максима.

— Вы серьезно хотите забрать последнюю радость трех взрослых женщин?

— Я хочу убрать ее до конца проекта. Все запасы складываем в штрафной ящик. Через четыре недели верну, если они еще будут вам нужны.

— Через четыре недели этот батончик можно будет передать в музей, — сказала Марина. — Под стекло, с подписью «последняя попытка сопротивления режиму».

Максим дождался, пока Лариса отдаст ему шоколад. Потом собрал остальные батончики и положил в карман.

Я проводила их грустным взглядом.

— Вы только что украли у меня последнюю радость.

— У вас осталось много радостей. Сон, горячий душ, сорок минут с телефоном, возможность завтра снова увидеть мое лицо.

— Последний пункт относится к испытаниям.

— Вчера вы оценивали это лицо иначе.

Лариса закашлялась, Марина отвернулась к окну. Я почувствовала, как нагреваются уши.

— Уходите с нашим шоколадом, пока я не передумала соблюдать правила.

— Сначала пятка.

Он присел перед моей кроватью и дождался, пока я сниму кроссовок. Подруги вдруг нашли себе очень важные дела: Лариса стала складывать футболки, Марина изучала расписание вверх ногами. Максим проверил пластырь, убедился, что кожа не стерлась, и коротко провел пальцами по краю наклейки.