— Для плаката нужен результат после программы.

— То есть вы уже соглашаетесь меня фотографировать?

— Только если кабачок доживет до кухни.

Максим поставил рюкзак на скамью и показал, как просунуть руки в лямки. Когда я надела его, он подошел сзади и подтянул ремни. Пальцы скользнули по бокам, поправляя пояс, затем он коротко нажал ладонью между лопаток, проверяя, не оттягивает ли груз назад.

— Плечи расслабьте. Вы опять напряглись.

— Рядом с вами невозможно расслабиться. Вы постоянно находите, что во мне поправить: шаг, дыхание, плечи, носки. Скоро начнете регулировать выражение лица.

— Выражение лица можете оставить. Оно предупреждает окружающих об опасности.

— Очень смешно.

— Я не шутил.

Я повернулась, едва не задев его рюкзаком. Максим оказался ближе, чем я рассчитывала. Между нами оставалось совсем немного места, и чтобы посмотреть ему в лицо, пришлось поднять голову. От него пахло свежим воздухом, тканью футболки и чем-то терпким, обычным мужским гелем для душа, который сейчас показался мне подозрительно приятным.

Он посмотрел на меня сверху вниз, потом поправил перекрученную лямку возле груди. Движение было быстрым и рабочим, но я все равно задержала дыхание.

— Вот теперь можно идти, — сказал он.

Обратная дорога сразу показалась длиннее. На рюкзаке почти не ощущался вес, когда мы вышли с поляны, но через полкилометра каждый кабачок, кажется, прибавил по килограму. Дорога чаще шла вниз, и от этого легче не стало: приходилось контролировать шаг, колени принимали нагрузку, а пятка время от времени напоминала о себе неприятным жжением.

Группа растянулась. Кто-то ушел вперед, кто-то замедлился. Машина сопровождения действительно двигалась неподалеку по другой дороге и несколько раз показывалась между деревьями. Одну женщину врач забрал после жалобы на давление. Никто ее не стыдил, не уговаривал потерпеть и не произносил речей о силе характера. Инструктор помог снять рюкзак, проводил к машине и только потом догнал остальных.

На втором подъеме ноги начали подрагивать. Дыхание сбилось, язык прилип к небу, а мокрая футболка натирала под руками. Хотелось остановиться, сесть прямо на дорогу и предложить кабачкам дальше добираться самостоятельно. Но впереди шла Лариса. Она пыхтела, ругалась на каждый подъем и все равно не останавливалась. Марина двигалась медленнее, зато ровно, а Эдик рядом уже не улыбался направо и налево, только следил за ее лицом и иногда что-то тихо говорил.

Я не могла сесть, пока они шли.

— Шаг короче, — напомнил Максим. — Не тянитесь вперед всем корпусом. Так вы только сильнее забиваете ноги.

— У меня уже все забито. Ноги, спина, внутренняя почта с жалобами. Даже кабачки в рюкзаке, кажется, устали.

— Еще немного. После подъема будет ровный участок.

— Вы говорили это перед прошлым подъемом!

— После него тоже был ровный участок.

— Длиной метров десять!

— Я не уточнял длину.

Я хотела огрызнуться, но воздуха на полноценную реплику не хватило. Пришлось ограничиться взглядом. Если бы взглядом можно было жарить куриную грудку, Максим уже накормил бы весь лагерь и еще завернул добавку с собой.

Он перестал шутить. Несколько минут просто шел рядом, подстраиваясь под мой темп. Потом протянул руку и коснулся лямки рюкзака.

— Давайте снимем часть веса.

— Нет.

— Тамара, это не соревнование.

— Знаю.

— Тогда почему отказываетесь?

Я сделала еще несколько шагов, тяжело выдохнула и только после этого ответила:

— Потому что четыре килограмма — это даже не груз. Там два кабачка и морковь. Если я отдам их вам, как потом буду смотреть в глаза ужину?

Максим посмотрел вперед, где между деревьями уже мелькали светлые участки дороги.

— Хорошо. Несите. Но темп снижаем. И без рывков.

Я ожидала очередного замечания, сухой лекции или насмешки про мое упрямство. Вместо этого через несколько минут он сказал тихо, почти рядом с ухом:

— Еще немного. Вы хорошо идете.

Я сбилась с шага.

В его голосе не было снисхождения. Он говорил просто, уверенно, как факт: хорошо идете. Я, мокрая, красная, задыхающаяся, с овощами за спиной и пластырем на пятке, шла хорошо.

— Вы сейчас меня хвалите? — спросила я, когда удалось восстановить дыхание.

— Констатирую факт.

— Осторожнее. Я могу привыкнуть и начать требовать делать этого регулярно.

— Тогда придется регулярно давать повод.

— Вот опять все испортили.

— Зато вы снова разговариваете. Значит, дыхание восстановилось.

Дорога повернула и стала уже. После недавнего дождя здесь осталась грязь, колеи наполнились водой, а по краям торчали мокрые корни. Максим пошел первым и показал, куда ставить ногу. Я осторожно ступила на плотный участок, перенесла вес, затем кроссовок поехал в сторону.

Я даже испугаться толком не успела. Максим развернулся, одной рукой поймал меня за предплечье, второй обхватил за талию и дернул к себе. Рюкзак качнулся, я врезалась в его широченную грудь, кабачки внутри возмущенно стукнулись друг о друга.

Несколько секунд мы стояли посреди грязной дороги в весьма сомнительной позе. Моя ладонь лежала у него на груди. Под футболкой чувствовались твердые мышцы, живое тепло и ровное дыхание человека, который даже во время чужого падения не терял контроль. Его рука осталась на моей талии, пальцы уверенно держали бок.

— Ногу не подвернули? — спросил Максим.

— Кажется, нет.

— Пятка?

— На месте.

— Кабачки?

Я подняла голову и увидела в его глазах насмешку.

— За них не ручаюсь. Возможно, теперь у нас будет кабачковая икра.

Он усмехнулся. По-настоящему, открыто, и лицо сразу изменилось. Стало моложе, живее, опаснее для моей внутренней дисциплины. Я продолжала держаться за его футболку, хотя давно могла отойти. Максим тоже не торопился убирать ладонь с моей талии. Только большой палец чуть сдвинулся по ткани, и кожа под футболкой мгновенно вспомнила, что вообще-то умеет реагировать на мужские прикосновения.

Сзади послышался голос Ларисы:

— Тамара, если ты решила добраться до лагеря на инструкторе, уточни, разрешено ли брать пассажиров! Я тоже устала!

Я отскочила так резко, что снова чуть не наступила в грязь. Максим поймал меня за локоть, поставил ровно и только потом отпустил.

— Сначала смотрим под ноги, несносная булочка. Потом смущаемся.

— Я не смущаюсь.

— Конечно.

— И вообще, не называйте меня булочкой при людях.

— Хорошо. Буду только наедине.

Я уставилась на него. Он уже отвернулся и пошел дальше, словно не сказал ничего особенного. Пришлось догонять, мысленно составляя список причин, по которым руководителя инструкторской группы нельзя ударить кабачком.

К лагерю мы вышли через час с небольшим после контрольной точки. Когда между деревьями показались палатки, полевая кухня и площадка, женщины оживились так, будто увидели родной город после многолетней экспедиции. Лариса подняла руки и объявила, что официально прощает полигону половину грехов, если ее сейчас покормят. Марина сказала, что оставшуюся половину будет рассматривать после душа. Даже инструкторы стали улыбаться чаще.

Рюкзаки с продуктами сложили возле полевой кухни. Оказалось, отдыхать сразу никто не собирался. Нам выдали фартуки, ножи, доски и распределили работу. Кто-то чистил морковь, кто-то резал кабачки, кто-то перебирал зелень. Курицей занимались повара, за что я была им искренне благодарна. После пяти километров мои руки могли уверенно держать только стакан воды и, возможно, вилку.

Мы с Ларисой получили миску овощей. Марина села рядом и принялась резать зелень, сохраняя такое достоинство, словно делала это на собственной кухне, а не в полевом лагере с мокрыми волосами и грязью на штанинах.

— Я хочу зафиксировать исторический момент, — сказала Лариса, опуская нож на кабачок. — Мы добровольно принесли еду, сами ее режем и все еще никого не убили. Причем рядом ходят мужчины, которые это организовали. Я считаю, у нас очень высокий уровень самоконтроля.