Я закрываю ей рот ладонью. Она кусается. Зубы впиваются в край ладони. Больно, тварь. Но я не убираю руку.

— Вещи были великолепные, повторим, — шепчу ей в ухо.

У меня уже яйца болят от желания.

Она замирает. Дышит через нос, часто, шумно. Я чувствую, как пульс бьётся у неё на шее — быстро, как у загнанной птицы.

— Ты хочешь этого не меньше, чем я, — говорю я. Не спрашиваю. Утверждаю.

Она мотает головой.

— Не хочешь? — я веду рукой по её животу. Роба мокрая у ворота, но на груди уже сухая. Ткань шуршит под пальцами. — А это? — ладонь ложится на низ живота, скользит ей между ног, надавливает. — Это тоже нет?

Она выгибается. Не от меня — на меня. Я чувствую, как тело прогибается, подставляется.

Вот так, детка. Ненавидь меня, но хотеть — будешь.

— Ненавижу тебя, — шепчет, когда я убираю руку ото рта.

— Пусть.

Рву робу. Пуговицы летят, цокают по полу как дробь. Под ней — футболка, серая, выцветшая. Ткань прилипла к груди, соски проступают сквозь неё — твёрдые, крупные.

Какая же грудь ахуенная. Надо будет не забыть на неё кончить.

— Не надо, — голос слабеет. — Пожалуйста.

Не слушаю. Стягиваю футболку через голову. Волосы ее рассыпаются, падают на плечи. Она пытается прикрыться руками — перехватываю запястья. Одной рукой. Сжимаю. Задираю над головой, прижимаю к полке.

Она открывает рот — то ли крикнуть, то ли ещё что. Затыкаю её своим ртом.

Жёстко. Языком раздвигаю губы, врываюсь внутрь. Она мычит, бьёт меня в грудь кулаками — но руки в моей хватке, удары выходят слабые, скользящие. Пальцы впиваются в мои плечи, ногти врезаются в ткань пиджака.

Жалко пиджак, хули. Хотя похуй. Куплю новый.

Отрываюсь от губ. Спускаюсь ниже. Шея, ключица, грудь. Беру сосок в рот, тяну, прикусываю. Она выгибается дугой, пальцы впиваются в мои волосы, дёргают — больно.

— Сволочь, — шепчет. — Сволочь…

Да, детка. Я сволочь. И ты сейчас кончишь от этой сволочи.

Подхватываю её под ягодицы. Сажаю на край стеллажа. Бутылки летят в сторону, что-то разбивается, запах аммиака ударяет в нос.

Она сидит на полке, ноги разведены, между моими бёдрами. Расстёгиваю ширинку. Член стоит, вены вздуты, головка блестит, член весь твёрдый, как кол.

Смотрю на неё. Волосы растрёпаны, губы припухшие, грудь раскраснелась, соски мокрые от слюны. Глаза закрыты. Дышит ртом.

— Открой глаза.

Открывает. В них — вызов. И капитуляция. И слёзы, которые она сдерживает, но они уже стоят.

Красивая. Ёбаная в рот, какая же красивая баба, когда злая и плачет одновременно. Это завораживает.

Запускаю руку ей между ног. Трусы мокрые насквозь — ткань прилипла к коже, пальцы скользят по мокрым складкам. Нахожу клитор — маленький, твёрдый, как горошина. Она вздрагивает всем телом, закусывает губу до крови.

— Мокрая, — говорю. — Так сильно хочешь, чтобы я тебя трахнул?

— Заткнись, — выдыхает.

Сдвигаю трусы в сторону. Вхожу в неё одним движением. Резко, глубоко, до упора.

Она кричит. Громко — уже не сдерживается, не может. Тело ее выгибается, пальцы впиваются в мои предплечья, ногти оставляют полосы на коже.

Господи, какая же узкая. Какая горячая. Я сейчас кончу, если не возьму себя в руки.

Тесно. Горячо. Влага обволакивает, сжимает, пульсирует. Стою, не двигаюсь, смотрю, как она приходит в себя. Она дышит часто, поверхностно, глаза закрыты, на лбу выступила испарина, по щекам текут слёзы.

— Ты… ты, — шепчет. Голос ломается.

Начинаю двигаться.

Медленно сначала. Выхожу почти полностью — остаётся только головка. Она смотрит на меня снизу вверх, губы приоткрыты, слёзы смешиваются с потом. Вхожу снова — до конца, вбиваюсь так, что стеллаж скрипит, бутылки звенят, что-то падает с верхней полки и разбивается.

Она вскрикивает. Руки обвивают мою шею, ноги смыкаются на пояснице.

— Ты не должен был... Так со мной... Надо было сказать, — шепчет.

О, заговорила.

Ускоряюсь. Ритм сбивается — не до техники. Каждый толчок — жёсткий, глубокий, до упора. Она принимает, стонет, губы кусает, слёзы текут по вискам в волосы.

— Кричи, — рычу. — Не сдерживайся.

— Не могу… здесь же… люди…

— Похуй.

Она смотрит на меня. В глазах — шок. А мне всё равно. От того, что я здесь главный.

Выхожу. Переворачиваю её. Лицом в стеллаж. Одной рукой прижимаю её затылок к полке, второй раздвигаю ноги. Вхожу сзади.

Глубже. Жёстче. Сильнее.

Она стонет — громко, уже не зажимая рот. Вбиваюсь в неё, держу за бёдра, смотрю, как плоть ходит ходуном под моими ладонями. Она вся мокрая, пот стекает по спине, собирается в ложбинке позвоночника, волосы прилипли к лопаткам.

Схватываю их. Наматываю на кулак, тяну назад. Она выгибается, стонет, и я чувствую, как внутри неё начинается пульсация — быстрая, глубокая, сжимающая.

— Уже кончаешь? Умничка какая.

— Да… да, Лев… пожалуйста…

Она летит. Вся. С головы до ног. Я чувствую, как её тело выгибается в моих руках, как стены влагалища сжимают мой член в спазме, как она дрожит — каждое ребро, каждая мышца, каждый сантиметр кожи. Кричит — протяжно, на выдохе, не сдерживаясь.

Я не выдерживаю. Выхватываю член в последний момент, изливаюсь ей на поясницу. Густо, горячо, толчками — раз, два, три. Смотрю, как сперма стекает по спине, собирается в ямочке над копчиком, капает на пол, смешивается с моим потом.

Стоим. Дышим. Тишина. Только её всхлипы.

Она медленно выпрямляется. Поворачивается.

Глаза красные, опухшие, щёки мокрые. Слёзы текут по лицу — не тихо, не скрываясь. Она плачет. Всхлипы вырываются из груди, плечи трясутся. Вся — разбитая, мокрая, в моей сперме и своих слезах.

— Ты… — голос ломается, она не может говорить. — Ты… обманул меня… использовал… а теперь… ещё и…

Не договаривает. Замахивается.

Пощёчина врезает так, что голова дёргается, шея хрустит. Звон в ушах. На щеке — огонь!

Она смотрит на меня. Сквозь слёзы. В глазах — ненависть. Боль. Унижение. И пустота. Такая, что у меня внутри что-то сжимается.

— Ненавижу, — шепчет. — Ненавижу тебя. И себя. За то, что… за то, что я такая.

Разворачивается. Хватает с полки первую попавшуюся тряпку, прижимает к груди. Дёргает щеколду, толкает дверь. Исчезает.

Я стою. Щека горит.

Она меня ударила.

Ни одна баба меня не била. Никогда.

Даша

Я не помню, как вышла из подсобки.

Ноги сами несли. Сердце колотилось где-то в горле. В груди всё горело — от стыда, от унижения, от того, что я позволила. Снова позволила.

Сжала тряпку, которую схватила с полки, прижала к груди, чтобы прикрыть разорванную робу.

В коридоре никого. Слава богу.

Я шла, почти бежала, шаркая тапками по паркету, который сама натирала до блеска. Как давно это было? Час? Два? Тот паркет, та лужа, его ботинок рядом с моими пальцами — это было сегодня утром.

Лифт.

Пальцы не слушались, скользили по гладкой панели. Я стояла и смотрела на кнопку первого этажа, как на спасательный круг.

— Вам помочь?

Охранник. Молодой, в чёрной форме, лицо озабоченное. Смотрит на мою робу, на лицо.

— Всё хорошо, — сказала я. Голос сел, прозвучал чужим.

Двери открылись. Я шагнула внутрь.

В лифте зеркала. Три стены.

Я смотрела на себя и не узнавала. Волосы рассыпались, лицо красное, опухшее, под глазами разводы. Роба разорвана от ворота до пояса.

На груди — следы. Красные, фиолетовые. Его пальцы. Его рот.

Я отвернулась.

Первый этаж. Я вышла в холл, прошла мимо ресепшена, мимо охранников, мимо стеклянных дверей. На улице — холодный ветер, серое небо, высотки.

Автобус. Я села у окна, сжала сумку на коленях. Ехала и не видела ничего.

Только его глаза. Только то, как он смотрел на меня сверху вниз. Как рвал одежду. Как входил. Как кончил мне на спину, а потом смотрел на это.

А я позволила. Я хотела этого. Даже когда плакала, даже когда ненавидела — хотела.