Они просят.

Я не понимаю этого языка. Я знаю только грубость, только спешку, только «терпи» и «смотри». А он не говорит ни слова. Только дышит.

И я дышу в такт.

Он толкает меня на кровать медленно, осторожно, как будто укладывает ребёнка. Мои волосы распускаются по подушке, мокрые, тяжёлые. Он смотрит на них, берёт прядь, подносит к лицу. Нюхает. Закрывает глаза. Потом открывает и смотрит на меня.

И в его взгляде — не торжество победителя.

Восхищение. Я не знаю, что с этим делать.

Он наклоняется. Целует мои веки. Правый, потом левый. Губы сухие, тёплые, мягкие. Потом — переносицу. Потом — губы. Не врываясь, не требуя. Просто касаясь. Я чувствую его вкус — кофе, кожа, что-то горькое. И в этом поцелуе нет спешки.

Нет приказа?

Есть что-то, от чего у меня сжимается горло и текут слёзы.

Он отстраняется. Смотрит.

— Ты плачешь? — спрашивает.

— Я не знаю, — шепчу.

Он вытирает слёзы пальцами. Осторожно, как будто они стоят дороже всего, что у него есть.

— Не плачь, — говорит. — Ты не продаёшься. Ты спасаешь дочь. Это разное.

Я смотрю на него и не понимаю. Этот человек — тот, кто трахнул меня в подсобке, кто перешагнул через меня на полу, кто сказал «я так решил» — сейчас смотрит на меня так, будто я — не вещь.

Будто я — женщина.

. С криком, с судорогой, с пальцами, вцеплёнными в его волосы, с бёдрами, которые сами поднимаются навстречу, с головой, которая запрокидывается, и я вижу только потолок, белый, бесконечный.

Волна накрывает меня, и я плыву. Долго, медленно, как в тёплом море.

Он поднимается. Смотрит на меня. Губы блестят. Я смотрю на него, и мне не стыдно. Впервые не стыдно.

Он ложится рядом. Обнимает меня. Прижимает к себе, к своей груди, к своему сердцу, которое бьётся так же сильно, как моё. Я чувствую его член — твёрдый, пульсирующий, прижатый к моему бедру. Он хочет меня. Но не берёт.

— Ты… — начинаю я.

— Не сейчас, — говорит. Целует меня в лоб. — Ты устала. Отдохни.

Я смотрю на него. Не понимаю.

— Но ты…

— Я подожду, — говорит он. — Ты никуда не уходишь. У нас есть время.

Он гладит меня по волосам, по спине, по плечу. Я лежу в его руках, голая, мокрая, с лицом, опухшим от слёз, с телом, которое он только что довёл до такого оргазма, какого у меня не было никогда. И я не чувствую себя шлюхой. Не чувствую себя проданной.

Я чувствую себя женщиной. Которую впервые в жизни взяли не грубостью, а нежностью.

Я закрываю глаза. Его рука на моей спине, его дыхание на моём затылке.

— Ты увольняешься завтра, — говорит он. Не спрашивает.

— Да, — шепчу.

— Переезжаешь сюда.

— Да.

— Катю мы тоже заберём. Пока ей нельзя оставаться одной.

Я молчу. Слёзы снова текут.

— Спасибо, — шепчу я.

— Не за что, — говорит он. — Ты не продалась, Даша. Ты пришла. Это разное.

Я засыпаю в его руках. И впервые за много лет мне не снится ничего. Только тепло. Только его руки. Только его дыхание.

Утром я проснусь, и деньги будут на карте. Я позвоню Кате, скажу, что всё в порядке, что она спасена. Она будет молчать. Потом спросит: «Как?» И я не смогу ответить.

Но сейчас я сплю. И мне хорошо. Впервые. В жизни.

Лев

Я решил вопрос с этим уёбком за один звонок.

Достаточно было сказать его заму пару слов. Не угроз — просто фактов. Что Баграмян должен мне. Что я не прощаю долги. Что если его люди ещё раз приблизятся к моей женщине или её дочери — я не буду разбираться через юристов. Я приеду сам. И разберусь по-другому.

Через сорок минут Баграмян перезвонил сам.

Голос уже не вкрадчивый — пришибленный. Он всё понял. С кем связался. Кого задел. Какие могут быть последствия.

Я не кричал. Не угрожал. Я просто объяснил ему, как устроен мир. Что есть люди, которых он может давить. И есть люди, которые давят его. И что прямо сейчас он разговаривает с тем, кто находится на несколько этажей выше.

Он извинялся. За себя. За сына. За своих людей, которые перестарались. Говорил, что это недоразумение, что машина уже починена, что девочку больше никто не тронет. Что он лично проследит.

Я слушал его лепет и чувствовал знакомое удовлетворение. Когда ты ставишь на место того, кто посмел встать у тебя на пути.

Деньги он возвращать не предлагал — понимал, что это оскорбление. Просто закрыл вопрос. Мгновенно. Как будто его и не было.

Я смотрел, как моя женщина, Даша, принимала звонок от дочери, когда всё закончилось. Как её лицо сначала побелело, потом порозовело, потом по щекам потекли слёзы. Она не кричала от радости — она плакала тихо, прижимая телефон к уху, кивая, хотя дочь её не видела.

— Всё хорошо, — шептала она. — Всё хорошо, Катенька. Я же говорила. Всё будет хорошо.

Она сбросила. Посмотрела на меня. Глаза мокрые, губы дрожат.

— Спасибо, — сказала она.

Я смотрел на неё и чувствовал то, чего не чувствовал никогда. Не власть. Не победу. Что-то другое. Тёплое. Живое.

Сука. Как же это бесило.

Она прожила у меня уже месяц.

Я просыпался с ней, уходил на работу, возвращался — она была здесь. В моей постели, на моей кухне, в моей ванне.

Её запах въелся в простыни. В полотенца. В мои рубашки, которые она гладила по утрам, потому что ей было нечего делать, а без дела она сидеть не умела.

Сначала я думал, что это пройдёт.

Что я насыщусь. Что мне надоест её тело, её глаза, её тихий голос, которым она говорила «доброе утро» и «кофе будешь?».

Не прошло. Не надоело.

И это бесило.

Первую неделю я трахал её так, будто хотел выебать всю ту злость, которая копилась во мне годами.

Она пришла ко мне голая, беззащитная, готовая на всё. И я брал.

Каждую ночь. Каждое утро. Иногда днём, когда возвращался пообедать.

Она не сопротивлялась. Никогда. Сначала я думал — страх. Потом понял: не страх. Другое. Она хотела. Так же, как я.

Я бросал её на кровать лицом вниз, входил сзади, без предисловий, одним толчком — на всю глубину. Она вскрикивала, хваталась за простыни, выгибалась. А я держал её за бёдра, за талию, за волосы, наматывал на кулак и тянул, чтобы видеть её лицо.

— Смотри на меня, — рычал я. — Смотри, кто тебя трахает.

Она смотрела. Глаза мокрые, губы приоткрыты, дыхание сбито. Она не отводила взгляд. Никогда. Даже когда я входил особенно глубоко, даже когда она уже кричала, сжимаясь вокруг меня, — она смотрела.

И это заводило меня до безумия.

Я трахал её на кровати, на полу, на кухонном столе, уронив на пол тарелки с ужином. Я трахал её в душе, прижав лицом к холодному кафелю, вода стекала по её спине, смешиваясь с потом, и она стонала, не сдерживаясь, потому что знала — мне нравится, когда она громкая.

Я заставлял её кончать снова и снова. Пальцами, языком, членом. Доводил до края, останавливался, заставлял просить. Она не умела просить. В первый раз просто закусила губу и отвернулась. Я развернул её обратно.

— Проси, — сказал я.

— Пожалуйста, — прошептала она.

— Громче.

— Пожалуйста, Лев, трахни меня.

Я вошёл. Она кончила через три секунды — с криком, с судорогой, с ногтями, впившимися мне в плечи.

К концу первой недели я знал её тело лучше, чем она сама.

Знал, где у неё самая чувствительная точка на шее — чуть ниже уха, там, где кожа особенно тонкая. Достаточно было провести губами, и она выгибалась дугой. Знал, как её грудь реагирует на прикосновение — соски твердели от первого же касания, даже если она делала вид, что спит. Знал, сколько времени нужно, чтобы довести её до первого оргазма пальцами — три минуты, если не торопиться, и одна, если я хотел увидеть, как она ломается.

Она кончала легко. Легче, чем любая женщина, которая была у меня до неё. Достаточно было войти в неё сзади, прижать к стене, прошептать на ухо: Сделай это для меня — и она кончала. Сразу. С диким, постыдным стоном, который она пыталась зажать, но не могла.