Сидит на моей табуретке, развалившись, локти на стол — всю клеенку в цветочек заляпала. Громкая, яркая. Язык как бритва — если что не так, отрежет и не заметит.

Я такой никогда не была. Всегда тихая, серая, в своей норе.

Сижу напротив, руки под стол сжала. Мои руки. Красные, в трещинах, с заусенцами, ногти обломаны до мяса.

Химия, хлор, отбеливатель — они как наждак. Каждый вечер мажу кремом из «Пятерочки», но бесполезно. Сорок три года, а руки — как у восьмидесятилетней.

— Представляешь, Даша? — Зоя подается ко мне, голос звонкий, режет ухо. — Лежу я, значит, и думаю: может, он просто не возбудился? Может, холодно ему? А он стоит надо мной, такой довольный, руки в боки, и ждет, что я сейчас офигею. А я смотрю на этот его пипетку. И у меня в голове одна мысль: как? Утром просыпается, ищет — а он там, затерялся, как иголка в стогу сена!

Хохочет, хлопает ладонью по столу, чашка с остывшим чаем подпрыгивает. Хихикаю в ладошку.

— А он мне потом, — Зоя давится смехом, вытирает слезы пальцем, аккуратно, чтобы тушь не размазать, — говорит: «Ну как тебе?» А я ему: «Очень, — говорю, — оригинально». Думает, наверное, что я про его мужские качества. А я про то, что у меня никогда такого маленького не было. Даже у Кольки, первого моего, и то больше было. А Кольке, помнишь, четырнадцать было, и он в тот вечер напился портвейна и уснул прямо на мне, так и не засунув.

Улыбаюсь краем рта.

В голове не садовник. В голове — вчерашний вечер.

Пять лет я никого к себе не пускала. Пять лет засыпала одна под гул холодильника, думала: всё. Высохла. Засохла. Как цветок на подоконнике — листья коричневые, земля треснула, а я всё мимо хожу, потому что если выкинуть — значит, признать: ничего у меня не живет.

— Даша! — Зоя хлопает по столу, я вздрагиваю. — Ты где летаешь? Рассказывай давай. Вчера куда пропала? Я звонила — трубку не берешь. Уж думала, заболела. Или мужика себе завела?

Вскакиваю. Иду к плите, спиной к ней, чтобы она не видела мое лицо.

Чайник на плите, давно остыл. Смотрю на него, на обои в цветочек, которые бывший клеил перед уходом. Дешевые, с розочками, уже отклеиваются в углах. Десять лет висят. Я всё думаю: отклеятся — переклею. Не отклеились. И я не переклеила.

— Ничего, — голос мой тонкий, как ниточка. — Так...

— Даша. — Зоя не встает, гремит ложкой в чашке. — Ты чего? Повернись.

Поворачиваюсь. Стою у плиты, руки в карманы халата засунула.

Зоя смотрит на меня. Глаза темные, быстрые. Видит мои красные щеки, мокрые глаза. Встает, подходит, берет за плечи.

Она, как и я, уборщица, но... ногти у нее накрашены, она за ними следит.

— Был кто-то, — говорит не спрашивает. — Говори.

Киваю. Один раз. Быстро, как воробей.

— Помнишь, ты советовала приложением для знакомств воспользоваться, — шепчу. — Три дня назад один мужчина... Приезжал.

Зоя выпускает мои плечи, садится. Хлопает ладонью по столу — чашки подпрыгивают.

— Даша! Ты, которая боится кассиру в глаза посмотреть? Паспорт прячешь, чтобы возраст не видели? Ты зарегилась наконец?

Смеется Зоя, а я нет.

— Ну? — Зоя стучит красными ногтями по столу. — Рассказывай! Где работает? Как зовут?

Сажусь напротив. Медленно. Ноги не держат. Руки на колени кладу, сжимаю, чтобы не дрожали. Смотрю на клеенку, на крошки, на разводы от чая.

— Ничего не знаю. Фото не было, но он симпатичный. Высокий. Красивый даже. Возраст не указан, по виду, может, сорок пять, сорок семь. Имя — Вася.

Зоя молчит. Поднимаю глаза — она смотрит на меня как на сумасшедшую. Краснею. Сначала щеки, потом шея, потом грудь. Бывший смеялся: «Ты что, светофор?»

— Даша, — Зоя говорит медленно, как учительница. — Ты пустила в дом мужика без фото, без возраста, который назвался Васей? Он мог быть кем угодно. Маньяком.

— Он не…

— А ты откуда знаешь?

— Всё обошлось.

Зоя смотрит на меня, замолкает.

— Было у вас? — спрашивает.

Молчу. Смотрю на свои руки. Страшные руки. Вчера они… Не могу сказать. Если скажу — исчезнет. Растает как сон. А мне надо, чтобы он остался. Хотя бы в голове.

— Было… — начинаю и замолкаю. Слова кончились. Как всегда, когда нужно сказать что-то важное. Я могу молчать, плакать, краснеть. Говорить — нет.

Зоя вздыхает, тяжело, по-бабьи. Голос мягче:

— И что он? Хоть нормально?

Поднимаю голову. Глаза мокрые, красные, но я улыбаюсь. Потому что вспоминаю.

— Нормально, — и снова краснею. — Очень.

Зоя смотрит, и вдруг ее лицо расплывается в улыбке. Подпирает щеку рукой:

— Ну, мать, даешь. А приедет еще?

Сердце падает куда-то вниз. В живот. В самый низ. Я об этом думала всю ночь. Сначала лежала, смотрела в потолок, чувствовала его запах на подушке. Потом встала, сменила наволочку — если не сменю, не засну. Потом пожалела.

— Мы договаривались, — тихо. — В приложении. Цель — секс. Без обязательств. Один раз.

— А если он напишет?

— Не напишет.

— А если?

Смотрю на Зою. Она смотрит на меня. Я вижу, что она хочет сказать: «Дура ты, Даша. Нашла мужика на одну ночь, а теперь страдаешь». Но она молчит. Знает — я и так знаю.

Голову опускаю. Смотрю на ладони — красные следы от ногтей. Вот так и живем. Следы остаются, а мужчина нет.

— Давай чай новый поставлю, — чтобы что-то сказать.

Беру чайник, иду к раковине. Руки трясутся, вода плещется на халат. Ставлю на плиту, щелкаю конфоркой — не зажигается. Спички ищу. Конфорка барахлит давно, а вызвать мастера дорого.

Зоя молчит за спиной. Знаю, что она смотрит на меня. На всю мою убогую жизнь, которая умещается в эту кухню, в однушку в Ховрино, в халат в горошек, в руки страшнее, чем у бабки.

Спичка зажигается, подношу к конфорке, пламя вспыхивает. Стою, смотрю на огонь. Ну вот и всё. Рассказала. Теперь можно забыть.

— Даш, — слышу. — Телефон-то свой посмотри.

— Зачем?

— Затем, что вибрирует.

Беру телефон со стола.

Одно сообщение.

Номер неизвестен.

«Сегодня приеду. В 8».

Стою. Смотрю на экран. Пальцы дрожат, телефон выскальзывает, ловлю его, прижимаю к груди. В груди — тепло. Которого не было пять лет. Которое я думала, что высохло навсегда.

— Ну? — спрашивает Зоя.

— Это он, — голос чужой, тонкий. — Сегодня. В восемь приедет.

Зоя смотрит секунду. Потом вскакивает, хлопает в ладоши, серьги подпрыгивают:

— Я же говорила! Я же говорила, дура! Ты у меня ещё баба огонь. Написал! Значит, запала в душу мужику!

Я лепила пироги, когда он постучал.

В половине восьмого. На полчаса раньше.

Руки в муке по локоть, волосы мокрые после душа, на мне старая футболка — Катина, моей взрослой дочки. Серая, с надписью на английском, и треники домашние, на коленках вытянутые.

Не успела. Не успела причесаться, не успела платье надеть, не успела губы накрасить. А он уже здесь.

Сердце ухнуло в живот, в самую глубину.

Вытерла руки о полотенце, метнулась к зеркалу — лицо красное, на щеке мука, волосы сосульками висят, под глазами круги, второй подбородок.

Футболка обтягивает живот, бока, грудь, под ней лифчик просвечивает, старый, белый.

Боже. Как стыдно.

Открываю.

Он стоит. В той же одежде. Глаза темные, почти черные, тяжелые, проходят по мне сверху вниз. По лицу, по футболке, которая на мне мешком, по рукам, которые я за спину прячу.

Потом на стол, где тесто, мука, капуста, пирожки недолепленные.

— Я рано, — голос низкий, хриплый. — Пироги печешь?

— Я хотела… — голос тонкий, ломается. — Я думала, вы в восемь. Я не успела. Я сейчас…

Он заходит. Закрывает дверь ногой. В прихожей сразу становится тесно. От него пахнет табаком, улицей, потом. И чем-то еще, острым, мужским.

Пятясь, упираюсь спиной в стол.

Он подошел вплотную.

Схватил меня за подбородок. Пальцы жесткие, шершавые, сжимают так, что рот открывается. Смотрит в глаза. Темные, глубокие, без дна.