Серега отконвоил делегацию к лифту.

Я остался на двенадцатом этаже один.

Гул голосов стих, растворился где-то внизу.

Надо мной нависла тишина — такая плотная, что я слышал, как гудят трубы вентиляции. Как жужжат лампы. Как кровь шумит в ушах.

Как у меня в штанах, блядь, шевелится.

Потому что я знаю: она где-то здесь.

Этаж вымер. Ни одной ебаной души.

Я стоял и смотрел на то место, где она лежала час назад.

И её взгляд, блядь, пробил насквозь. Я чуть не замер посреди коридора, как конченый идиот. Чуть не наклонился. Чуть не поднял её.

Даша.

Её губы, которые шептали «Вася» пока я драл её на столе с таким придыханием, что у меня до сих пор вставало от одного воспоминания.

Как она кричала, когда я входил. Как её тело выгибалось. Как эти её зелёные глаза смотрели на меня снизу вверх, когда она стояла на коленях в муке.

Потом её лицо побелело. Скулы заострились. Тело сжалось, будто я занёс ногу не для шага а для удара.

Я увидел страх. Настоящий, животный, бабий страх.

И меня это, сука, завело. У меня встал. Так, что яйца к горлу подпрыгнули.

Я двинул по коридору.

Завернул за угол, где висела табличка «Запасной выход» с потухшей лампочкой над ней.

Там находилась пожарная лестница и дверь в подсобку. Место, где уборщицы хранят тряпки. Где она сейчас наверняка собирает вещи, чтобы смыться.

Дверь приоткрыта.

Сердце, сука, колотится, как у пацана перед первым разом.

Я встал сбоку, прижался спиной к стене. Глянул в щель.

Она.

Спиной ко мне.

В синей робе, на талии стянутой узлом. Волосы мокрые, сбиты в пучок, пряди выбились, вьются вдоль шеи.

Я хочу зарыться в эти волосы лицом.

Она перебирала тряпки на полке, нагибалась, тянулась вверх. Ткань натягивалась на заднице, обрисовывая каждую округлость.

Господи, какая же жопа.

Особенно в муке. На столе. Она ходила ходуном, когда я входил. Шлёпал по ней, и она вскрикивала. Пальцы вминались в эту плоть.

Я смотрел, как она двигается. Плавно. Тяжеловато. С той медлительностью, которая бывает у людей, проведших на ногах весь день.

Складки робы собирались гармошкой на пояснице.

Она присела на корточки к нижней полке.

Роба натянулась, оголив поясницу.

Кожа там белая, мягкая, с ямочками над копчиком.

Член в штанах дёрнулся, упёрся в ширинку.

Стало больно — так больно, что я сжал зубы, чтобы не застонать.

Я сейчас кончу в штаны, как школьник. Как конченый идиот, который никогда не видел бабу.

В голове щёлкнуло затвором.

Она смоется. Сейчас соберёт вещички и испарится. Потому что поняла, кто я. А я не могу этого допустить.

Я отлип от стены. Отошёл в конец коридора. Прислонился лбом к стеклу.

Достал сигарету.

Руки дрожали — от злости на самого себя. От того, что эта баба, уборщица в синей робе, выбила меня из колеи так, как ни один партнёр за десять лет не выбивал.

Затянулся. Выпустил дым в потолок.

Руки всё равно трясутся. Пиздец.

Что я, блядь, делаю?

Я затушил бычок о подошву.

Развернулся.

Пошёл обратно.

Дверь толкнул плечом, даже не задумываясь. Вошёл.

Она обернулась.

Глаза расширились, зрачки прыгнули. Успела открыть рот — не успела сказать.

Я захлопнул дверь ногой. Задвинул щеколду, не глядя. Пусть теперь попробует выйти.

Она попятилась. Спиной в стеллаж. Бутылки звякнули, закачались.

— Вы…

Я схватил её за ворот робы. Ткань затрещала. Прижал к полкам так, что она вскрикнула — коротко, сдавленно.

Накрыл её рот ладонью. Не хватало ещё, чтобы она свидетелей позвала своими визгами.

Она смотрела.

Зелёные глаза — огромные, зрачки расширены, заполнили всю радужку. В них — ужас. И ещё что-то глубокое. То, что она не понимает, но что уже разлилось по телу, заставило задрожать.

Я знаю этот взгляд. Я видел его на столе, когда входил в неё. Она боится. Но хочет.

И это, блядь, заводит больше всего.

Я чувствовал, как она дрожит. Мелко, часто. Как мышца на шее пульсирует. Как грудь под робой вздымается.

Как из неё сок течёт.

Я знаю, что течёт. Я чую этот запах даже через тряпки, химию, через всё.

Я провёл ладонью вниз. По шее. По ключице. По ткани, которая натянулась на груди. Твёрдая, тяжёлая, я помню её вес на своих ладонях.

Она дышала под моей рукой ртом, часто, со всхлипом.

Не сопротивлялась. Не отталкивала. Только смотрела.

Только смотрела этими своими зелёными глазищами, и я видел в них, что она готова. Что она уже давно готова. Что она ждала так же, как я.

Разорвал робу.

Сверху вниз. Ткань треснула по шву, пуговицы брызнули в стороны, зацокали по полу.

Мне нравится это.

Под робой — старая футболка, серая, выцветшая. Она облепляет грудь, живот, бока.

Я вижу, как соски твердеют, проступают сквозь ткань. Они стоят. Она хочет меня.

Она дёрнулась. Хотела прикрыться руками. Я перехватил её запястья. Сжал.

Держу их одной рукой, прижимаю к стеллажу над её головой. Она не может двинуться.

Только смотрит. Дышит. Ждёт.

Я провёл другой рукой по её боку. Там, где рёбра переходят в талию. Мягкая плоть подаётся под пальцами. Кожа горячая даже через ткань.

Я хочу её голой.

Хочу чувствовать эту кожу. Хочу вжать её в стеллаж, раздвинуть ей ноги и войти прямо сейчас.

Она замерла.

Дыхание сбилось. Грудь поднялась, опустилась, снова поднялась — быстро, неровно.

Я чувствовал, как под робой, под футболкой, под всем этим дешёвым тряпьём её тело наливалось жаром. Кровь приливала к коже, разгонялась по венам, и я чувствовал это через воздух, через то, как она дышит.

Она мокрая уже.

Я убрал ладонь с её рта и наклонился. Вплотную. Вдохнул её запах. Тот самый. От которого в башке отключается всё. И встаёт так, что яйца болят.

Её глаза были открыты. Смотрели на меня. Она уже всё знает. Что я возьму её. А она позволит. Хочет этого.

Боится, но хочет.

— Витя?..

— Лев Кириллович Барсов. Генеральный директор «Лев Консалт».

Мужик в дешёвом костюме гопника теперь стоит тут и представляется гендиром, арендующим самый дорогой этаж в здании. Охуенный поворот.

Она моргает. Один раз. Второй.

— Ты… — голос сел, прокашлялась. — Ты назвался Васей.

— Да.

— Васей, — повторяет, и в этом повторении — столько всего. Боль. Обида. И злость, которая только начинает разгораться. — Пришёл в мою квартиру. Трахнул меня. И пропал.

Трахнул, да. И ещё раз трахну. Сейчас. Прямо здесь, среди тряпок.

Она дышит тяжело. Грудь под робой вздымается.

— На самом деле ты — генеральный директор? Зачем этот цирк? Если ты презираешь меня и таких как я. Ты перешагнул через меня в коридоре. Как через мусор.

Сука, как же меня это заводит. Её стах и злость. Её глаза. Она стоит, трясётся, но не бежит.

— Ты меня использовал, — говорит она. — Обманул. Даже имени своего настоящего не сказал. А теперь пришёл сюда. Зачем?

— Ты знаешь зачем.

Её глаза расширяются. Она понимает. И в ней что-то ломается — или наоборот, затягивается туже, как гайка перед срывом.

— Уйди, — говорит она. Губы трясутся, но голос твёрдый. — Ты получил, что хотел. Тогда. Всё. Иди к своим партнёрам, подчинённым. А меня… меня оставь.

Высвобождается и идёт к двери. Рука тянется к щеколде.

А вот хуй там.

Я делаю шаг. Хватаю её за плечо. Разворачиваю. Спиной к себе, лицом к стеллажу. Она ударяется поясницей о край полки, бутылки звякают.

— Отпусти!

Задевает локтем мой бок. Больно — ёбаный в рот, не слабо так. Я рычу, прижимаю её всем телом. Сзади. Она чувствует, что у меня встал. Я знаю, что чувствует — её тело замирает на секунду, а потом начинает дрожать.

Да. Это я по твою душу.

— Отпусти, сволочь! — она пытается вырваться, дёргается. — Ты обманул меня! Ты назвался чужим именем, ты со мной такие вещи делал, ужасные! Ты…