Я неделю к этому возвращался.

Сидел в машине после переговоров, смотрел в одну точку и чувствовал, как в груди что-то скребётся. Не обида. Не злость даже. Что-то другое.

Как будто она мне рёбра раздвинула, залезла внутрь и сидит там, ногами болтает, а я её оттуда выковырять не могу. И чем больше пытаюсь — тем глубже засаживает когти.

На третий день я решил: надо забить. Найти другую. Такую же.

Баб таких — вагоны. Стоит только пальцами щёлкнуть.

Залез в приложение. То самое, где её нашёл. Создал новый аккаунт. Снова назвался Васей. Свайпал вправо, пока палец не заныл.

Отобрал три. Все — как под копирку: сорок плюс, домашние, без выпендрёжа, руки рабочие.

Я смотрел на первую и чувствовал, как ноздри раздуваются от злости. Не она. Вообще не она. Даже не близко.

Она села на стул, смотрела на меня, ждала. Я стоял, смотрел на неё, и внутри всё кипело.

Потому что эта баба — она как картонка. Плоская. Хоть и толстая. Пустая. Сидит, улыбается, ножкой дрыгает. Ни страха, ни огня, ни того, от чего у меня в штанах встаёт, а в башке темнеет.

Я подошёл, взял её за затылок, наклонил над столом. Она охнула, но не сопротивлялась.

Расстегнул ширинку, достал член. Всё как надо. Встал, сука, сразу. Тело требует своё, ему похуй, кто под рукой.

Я вошёл в неё сзади, одной рукой за волосы держу, второй стол придерживаю. Она стонет, двигается, всё как по инструкции.

А я смотрю на её затылок и вижу Дашу.

Я даже не кончил. Вышел. И понял: не то. Вообще не то.

Как будто голод утолил, а жажда осталась. Такая, что язык к нёбу присох.

На пятый день вызвал Лену. Что я зря её содержу? Столько бабок отваливаю.

Она приехала вечером. В шёлковом халате, с укладкой, с маникюром. Пахнет дорогим, сладким, приторным.

Я смотрел на неё и чувствовал, как желваки ходят.

— Раздевайся.

Разделась. Встала передо мной. Кожа гладкая, загорелая, ни одной морщины, ни одной складочки. Смотреть тошно.

— На колени.

Она встала на колени. Взяла в рот.

Всё умело, всё правильно, всё так, как на курсах для содержанок учат. Глубоко, мягко, без намёка на рвотный рефлекс. Как пылесос. Как машина. Как робот, блядь.

Я закрыл глаза и представил, что это Даша.

Её неумелый рот, который давится, но старается. Её слёзы, которые капают на мой член.

Её руки — шершавые, как наждак, которыми она сжимает яйца так, что больно, но эта боль — как наркотик.

Её запах — не духи, не шампунь, а она сама, женская, тяжёлая, густая, от которой у меня в паху ноет, а в башке вырубается всё, кроме одного: взять её, вжать в пол, войти...

Открыл глаза — Лена.

И член упал. Как подкошенный. Как будто увидел не бабу, а манекен в витрине.

— Хватит.

Она подняла голову. В глазах — обида.

— Одевайся и уходи.

— Лев, я что-то не так сделала?

— Пошла вон.

Она оделась молча. У дверей обернулась, хотела что-то сказать. Я смотрел на неё, и она передумала. Ушла.

Я остался один. Стоял посреди гостиной, смотрел на пустой диван, на ковёр, на люстру.

В голове — одна мысль: «Какого хера она меня ударила? Кто она такая?»

На шестой день решил набухаться с Серегой.

Серега — мой зам. Мы прошли через дерьмо вместе. Он видел меня в таком состоянии, когда я сутками не спал, сделки вёл, конкурентов давил.

Но такого — не видел. Потому что такого никогда не было.

Ресторан. Угловой столик. Я заказал виски, не глядя в меню. Серега — коньяк. Смотрит на меня, ждёт.

Я молчу. Потому что не знаю, как сказать.

Что я, Лев Барсов, который одним взглядом заставляет мужиков под стол прятаться, — я на бабе помешался. На уборщице. На сорокатрёхлетней бабе с целлюлитом и руками, как у чернорабочего. Которая меня ударила и ушла. И я не могу это переварить.

— У меня баба, — говорю.

— У тебя их много.

— Не такая.

Он молчит. Ждёт. Я виски залпом, наливаю ещё.

— Она меня послала.

Серега поперхнулся. Смотрит на меня, глаза квадратные. Я пью. Серега откинулся на спинку. Смотрит долго, прищурившись. Потом говорит:

— Ты влюбился, Лев.

— Пошёл нахуй.

— А что? Ты ж живой человек. Все рано или поздно через это проходят.

— Мне это не надо.

— А кто тебя спрашивает? Любовь, это, знаешь... Внезапная болезнь. Вот так в бреду, в бреду, а потом хуяк! И сука половину имущества отписала. Но оно того стоит.

— Ой. Заткнись. Филосов, блядь.

— Не заткнусь. Ты привык, что все перед тобой на цырлах ходят. Партнёры трясутся, бабы сами в трусы лезут, секретарши заискивают. А эта — плюнула тебе в душу и ушла. И ты не можешь это переварить. Потому что впервые в жизни кто-то сказал тебе «нет». И вот тебя и клинануло. Втрескался!

Я сжал стакан так, что чуть не треснул.

— Иди нахуй, Серега.

— Иду. — Он встал, хлопнул меня по плечу. — Но ты подумай. Может, она не просто очередная тëлка. Может, она — та самая. Кому наследство-то наживаешь? Дальним родственникам? Пора бы уже ребёнка завести себе! А для этого, знаешь ли, женщина нужна.

Он ушёл. Я остался. Сидел, пил, смотрел в одну точку.

В голове — её лицо. Зелёные глаза.

На седьмой день я перестал считать. Просто делал.

Цветы каждый день. Новые. Дороже. Дороже. Отели. Деньги. Я хотел, чтобы она пришла. Она не приходила. Я сидел в кабинете, смотрел в монитор, но не видел ничего.

И я хотел её. Не как бабу.

Как занозу, которая въелась под кожу, загноилась, и я не могу её вытащить, пока не разберусь, что это за херня со мной происходит.

Потому что я, который всегда всё контролировал, — я не контролирую это. Она залезла мне в башку, в грудь, в пах. Она везде. И я не могу от неё избавиться.

Через две недели, в выходной, утром я услышал, как хлопнула дверь.

Голоса внизу. Женские. И среди них — её. Тихий, почти неслышный, но я узнал бы его из тысячи.

Сердце заколотилось, как у пацана перед первым разом.

Шаги разошлись по дому, как дробь — одна в сторону гостиной, другая к кухне, третья поползла наверх, тяжело переставляя вёдра на лестничных пролётах. И среди всего этого шороха, звона бутылок, приглушённых голосов — её шаги. Лёгкие, почти неслышные, но я узнаю их из тысячи, потому что они ступают прямо по моим позвонкам.

Я встал из кресла, и каждое движение давалось так, будто суставы проржавели насквозь. Подошёл к двери. Прислонился лбом к косяку, прижался ухом к щели между дверью и коробкой.

Она там. Я чувствую её присутствие кожей, ещё до того, как слышу первый звук.

Ведро звякнуло о пол. Бутылка чистящего средства чихнула, выплёвывая химию в воду.

Она встала на колени. Она на коленях в моём доме, и я сжимаю ручку двери так, что металл впивается в ладонь, но не открываю. Ещё не время.

Пусть думает, что меня нет. Пусть делает свою работу. Пусть расслабится, пусть забудет, где она, пусть поверит, что сегодня обойдётся без меня. Пусть.

Я слышал, как тряпка скользит по полу — влажная, тяжёлая, с противным чавканьем выжимаемой воды. Как она двигается от стены к столу, пыхтит, когда нагибается, стонет тихонько, когда спина заныла — я этот стон помню, я его наизусть выучил.

Потом всё стихло.

Я прижался ухом к щели — ни звука. Я чувствовал её сквозь дверь. Не слышал — чувствовал. Она стояла в трёх метрах, и между нами была только эта дурацкая дверь, и я мог бы её открыть, мог бы шагнуть, мог бы схватить, вжать в стеллаж, как в тот раз, но — не стал.

Я открыл дверь.

Она обернулась.

И время сплющилось в лепёшку, растеклось по полу, как та лужа, в которой она лежала три недели назад. Я смотрел на неё, и все слова, которые я готовил, все вопросы, вся злость, всё, что кипело во мне эти четырнадцать дней, — всё вышибло одним ударом.

Она стояла в синей робе, мокрой у ворота, волосы выбились из хвоста, прилипли ко лбу. Лицо бледное, как простыня, под глазами — круги, такие глубокие, будто их пальцами продавили.