Потом Лена со своим днем рождения. Скинул ей бабла на ресторан, сам не пошел. Пусть жрет одна. Обиделась. А мне насрать. На нее мне насрать вообще.

Но всю неделю думал о Даше.

Просыпался по ночам с вставшим хуем, яйца ныли, и думал: поехать? Выебать еще раз? Она же ждет. «Выкает». Какая же она…

Но не поехал.

Потому что если поеду — это уже не разрядка. Это уже зависимость.

А я, блядь, не завишу.

Ни от кого. Ни от чего.

Я — Лев.

Беру, когда хочу. А хочу — не значит «нуждаюсь». Не нуждаюсь. Я выбираю. Я ебаный хищник. Не бегаю за бабами. Это они за мной бегают.

Сегодня вернулся в офис после обеда.

Переговоры с Поляковым. Старый хрен, владелец сети заправок. Хочет, чтобы я его империю от налоговой отмазал. Сидит в моем кабинете, пальцы в перстнях, потный, воняет дорогим одеколоном.

Назвал я цену. Покраснел он, как рак, задышал, засопел. Но согласился. Они всегда соглашаются. Потому что я лучший. Потому что никто не умеет так, как я. Потому что если я скажу «да» — у тебя всё будет. Если скажу «нет» — ты труп на этом рынке.

— Лев Кириллович, — заискивает он, — вы меня, конечно, разорили, но… дело стоит того.

— Не ссы, — говорю. — Разорю — не разорю. Зато спать будешь спокойно.

Смеется нервно, трясет мне руку, пятится к выходу. Жалкое зрелище. Как баба. Провожаю до лифта, киваю охране, возвращаюсь в кабинет.

Телефон вибрирует. Лена.

«Масик! Ты меня совсем забыл. Когда приедешь? Мне нужно на шопинг, карта заблокирована».

Смотрю на экран.

Перевожу ей сто тысяч. Не глядя. Просто чтобы отъебалась. Сообщение: «Получила. Спасибки! Ты самый лучший!».

Сто тысяч, блядь. За что?

Достаю из ящика папку с договором, открываю, пытаюсь вчитаться. Цифры, пункты, подпункты. Не лезет. В голове — она. Даша.

Два раза. И я не дал ей ни копейки. Даже не намекнула. Пироги, блядь, хотела испечь. Для меня.

Закрываю папку. Откидываюсь в кресле. Смотрю в потолок.

Лена получает бабки просто за то, что существует. Сидит в своей квартире, красит ногти, ходит по салонам, треплет языком с подружками. А эта… Даша. Руки у нее вон какие. С мозолями, в трещинах.

Я ей даже цветка не купил. Не потому, что жалко. Просто не подумал. Приехал, выебал, уехал.

Несправедливо, блядь.

Лена катается как сыр в масле, а эта баба получила хуй. Два раза получила, если быть точным. Но это всё. А заслуживает... больше.

В дверь стучат. Зам. Серега. Башка квадратная, костюм, бабочка. Сука, он даже в кабинете у меня бабочку носит. Педаль, короче, но умный. Лучший операционщик в городе.

— Лев Кириллович, — говорит, — завтра в десять делегация из «Роснефти». Семь человек, включая Топоркова. Ты же помнишь?

Помню. Топорков — старый ублюдок, который лично приезжает смотреть, кому он отдает контракт на триста лимонов. Всю мою контору насквозь видит. Любит, чтобы всё блестело. Любит, чтобы перед ним вылизывали.

— Помню, — говорю. — Что с новым этажом?

— Сдали в пятницу. Уборка сегодня ночью будет. К утру всё готово. Проведешь делегацию сам?

— Сам, блядь. Кому я еще доверю? Топорков если увидит чужую рожу — обидится. Думает, я его не уважаю.

Серега кивает, записывает что-то в планшет.

— Уборку проконтролируй. Чтобы ни пылинки. Топорков, если пятно увидит, всё переиграет нахуй. Он в этом деле — параноик.

— Сделаю, — Серега уже у двери. — Кстати, там у нас на двенадцатом этаже уборщицы сегодня работают. Но я сказал, чтобы к утру всё вылизали. Если увидишь кого завтра — не гони сразу. Они до одиннадцати по графику.

— Похуй, — говорю. — Главное, чтобы под ногами не путались. Топорков баб в синих халатах не любит. Говорит, портят антураж.

Серега уходит. Я снова остаюсь один.

Двенадцатый этаж. Новый отдел. Стекло, хром, итальянская мебель за хуллион евро. Всё для того, чтобы эти уроды из «Роснефти» обоссались от восторга и подписали бумаги.

Откидываюсь в кресле. Закрываю глаза.

Завтра важный день.

Надо быть в форме. Никакой лишней нервотрепки днëм, а вечером... Завтра вечером найду новую бабу себе в Тиндере. На один раз.

Надо отвлечься от ведьмы этой. Зеленоглазой.

Дарья

— Даша! Ты чё, спишь на ходу? Полы чтобы блестели! Через два часа делегация приедет! Важные люди! А у тебя вон в углу разводы! Давай, давай, шевелись!

Зинаида Павловна стоит в дверях, руки в боки, лицо красное, глаза злые. Голос режет, как нож по стеклу.

Я киваю, сжимаю швабру, тру сильнее. Паркет дорогой, темный, на нем видно каждую ворсинку, каждый волосок.

Я на коленях, тряпкой вытираю углы, там, где швабра не достает. Колени болят, спина ноет, пальцы в резиновых перчатках вспотели, чешутся.

Сняла перчатку на секунду — рука красная, в трещинах, ногти обломаны до мяса. Убрала обратно.

Нельзя.

Начальница увидит — опять начнет: «Что за руки, как у бомжихи? Клиенты увидят — позор».

Она ушла, а я осталась. В коридоре. Длинном, бесконечном. Паркет блестит под тусклым светом, стены стеклянные, за ними — пустые кабинеты. Дорогие столы, кожаные кресла, компьютеры. Всё чужое.

Я здесь как насекомое под стеклом.

Маленькая, грязная, ненужная.

Тру, вытираю, натираю. Надо успеть до одиннадцати. В одиннадцать придут люди. Важные. Будут ходить по моему полу, даже не посмотрят вниз. Им нет дела до того, кто здесь на коленях ползал, пока они спали в своих теплых постелях.

Я выпрямилась. Спина хрустнула.

Разогнулась, посмотрела в окно — серое утро, высотки, стекло, бетон.

Мой мир — панелька в Ховрино, обои с розочками, холодильник, который гудит как раненый зверь. А здесь — другой мир. Чистый, дорогой, недоступный. Я в нем как чужая.

Достала из кармана телефон.

Ни одного сообщения. Пять дней. Пять дней он не писал. После того раза. Когда скалкой. Когда на столе...

Я ждала. Весь день. Сидела у окна, смотрела на двор, на качели, которые скрипят на ветру. Пироги испекла. С капустой. Они остыли, зачерствели.

Я их съела одна.

Стоя у плиты, жуя сухкю сдобу, и думала: зачем? Зачем я ему? Один раз, два — и всё.

Он же с самого начала сказал «без обязательств». В профиле так и было. Цель — секс. А я… я как дура. Пироги пекла. Ждала.

Краснею, даже когда одна. Стыдно.

Так стыдно, что хочется провалиться сквозь этот дорогой паркет, сквозь бетон, сквозь землю!

Какая я дура!

Сорок три года, а как девчонка.

Влюбилась в мужика с Тиндера, который пришел, отимел меня и забыл. Конечно, забыл. У него таких как я... Пусть он и не богат, по одежде было видно. Но хорошо сложан, силëн, красив. Плечи огромные. Пресс. Наверное, он грузчик. Привык поднимать тяжести.

На такого мужика очередь.

Катя. Дочь моя. Вчера она опять пришла в три ночи. Я слышала, как ключ в замке поворачивается, как она крадется по коридору, как дверь в ее комнату скрипит.

Я даже не вышла. У нас не очень хорошие отношения. Не как у матери с дочерью. Скорее, мы давно уже живём, как соседки.

Я ей не указ. Что я в жизни понимаю?

Она меня стыдится. Стыдится, что я просто уборщица.

Отец ушел, когда ей было семь, сказал: «С такой бабой жить невозможно». Ушел к молодой, к библиотекарше. Ни разу не заплатил алименты. Теперь у него другая жизнь. А у меня — эта.

Я тру пол. Снова на колени. Тряпка в руке, скользит по паркету, намыливаю, тру, вытираю.

Запах химии, хлора, аммиака.

Он въедается в кожу, в волосы, в легкие. После работы я пахну. Даже если душ приму, все равно. Запах прилип.

Опять вспомнила, как он надевал презерватив на скалку. Это же чистое безумие. Медленно. Спокойно. Я смотрела и не верила. Думала, шутит. А он не шутил.

Он смотрел на меня, как на желанную женщину. Он хотел меня. Я видела, что на самом деле хотел.

Но больше не написал и не объявился. И не объявится...