Мы живём как соседки. Даже хуже.

Соседки хотя бы здороваются.

На десятый день я уже не открывала дверь курьерам.

Стояла за косяком, прижавшись спиной к стене, и ждала, когда они уйдут. Они не уходили.

Стучали. Снова. И снова.

Потом звонили Кате — откуда они взяли её номер? — и Катя выходила, открывала, принимала цветы.

— Мать, ты совсем больная? — сказала она в первый раз, внося в квартиру огромную корзину с пионами. — Это же деньги.

— Вынеси, — сказала я.

— Сама выноси. Я не буду.

Я вынесла. Пионы были тяжёлыми, мокрыми, они пахли летом, которого ещё не наступило.

Я шла к мусорным бакам и чувствовала себя предательницей. Не его — себя.

Потому что на дне корзины, среди зелени, лежал конверт. Пять звёзд. Центр. И приписка: «Купи себе платье».

Я выкинула всё. Вместе с конвертом. Вместе с деньгами.

Катя стояла у окна и смотрела, как я это делаю. Потом отвернулась и не разговаривала со мной весь вечер.

На одиннадцатый день я перестала выходить из дома.

Катя приносила цветы, ставила в вазу — назло мне, что ли? — и уходила. Я смотрела на них, пока они не начинали расплываться перед глазами, а потом вставала и выносила.

В подъезде меня уже знали. Соседка с третьего этажа, та, что всегда курит на лестничной клетке, спросила: «У Катьки что, любовник богатый? Чего цветы-то выбрасываете?» Я не ответила. Просто прошла мимо.

На двенадцатый день Зоя позвонила.

— Даш, выходи завтра. Нашла тебе работу! Со мной в бригаде. Дома убирать, частные будем. Деньги хорошие. Давай, хватит киснуть.

Я хотела отказаться. Сказать, что не могу. Что я разваливаюсь на части. Что каждый день, когда я открываю дверь и вижу очередной букет, я чувствую себя куклой, которую дёргают за ниточки.

Что я боюсь выйти на улицу, потому что он может ждать. Может, он уже ждёт. Где-то. В машине. Во дворе. За углом.

Но Зоя — она не принимает отказов. Она как танк. Сказала «выйдешь» — значит, выйдешь.

Утром я надела чистые джинсы, водолазку, затянула волосы в хвост. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами круги. Я улыбнулась — получилась кривая улыбка, как будто я забыла, как это делается.

Катя вышла из комнаты, когда я завязывала кроссовки.

— Ты куда?

— На работу. Зоя устроила.

Она смотрела на меня. Долго. Потом сказала:

— Цветы сегодня приносили. Я в вазу поставила.

— Вынеси.

— Не вынесу. — Она скрестила руки на груди. — Мать, ты вообще… Ты понимаешь, что ты делаешь? Он же тебя добивается. По-нормальному добивается. Цветы, отели, деньги. А ты…

Я вышла из дома. Солнце светило в глаза, и я сощурилась, как слепой котёнок, которого выпустили на улицу после долгой зимы.

Зоя ждала меня в служебной машине. В синей робе, с ведром в руке, при параде, вся как натянутая струна.

— Дашка! — заорала она, увидев меня. — Живая! А то я думала, ты там совсем скисла.

— Живая, — сказала я.

— Тоска по мужикам? — она подмигнула. — Ну ничего, сейчас поработаем, вся дурь выйдет. А там уже и нового тебе найду. Я с таким садовником недавно познакомилась! Правда у него есть один маааааааааленький недостаток.

Я улыбнулась. Зоя умела. Она всегда умела меня поддерживать.

Мы ехали через дворы, по дорогам, по трассе. Зоя рассказывала про новый объект.

— Там дом огромный, в Сокольниках. Хозяин — какой-то бизнесмен, то ли нефть, то ли консалтинг, не помню. Холостяк. Хата огромная, но пустая. Ни жены, ни детей. Только шкафы с костюмами и тренажёры. Ну и девка там иногда бывает, говорят, но не живёт — снимает ей квартиру на Патриках.

Я кивала, но слова проходили мимо. Я смотрела на деревья, на небо, на облака, которые плыли медленно-медленно, как в детстве.

Две недели я не видела неба. Две недели я жила в квартире, которая пахла цветами.

Дом оказался огромным. Не пафосным. Дорогим, но тихим. Кирпич, дерево, большие окна. Вокруг — сосны.

Воздух пах хвоей, и я дышала глубоко, как будто могла надышаться на год вперёд.

Мы зашли через служебный вход. Зоя раздала задания. Мне — кабинет на втором этаже. Самый дальний, в конце коридора.

— Не торопись. Сделаешь хорошо — может, на постоянку возьмут.

Я взяла ведро, тряпки, чистящие средства. Пошла по лестнице.

Дом был наполнен утренним светом, он просачивался сквозь жалюзи, ложился полосами на стены, на паркет. Такой же паркет, тёмный, дорогой, на котором я уже стояла на коленях в другой жизни.

Я отогнала эту мысль.

Не сейчас. Не здесь.

Кабинет был большим. Книжные стеллажи от пола до потолка, огромный письменный стол из тёмного дерева, кожаное кресло. На стенах — картины. Я не разбираюсь в живописи, но эти были красивые. Тяжёлые, масляные, в массивных рамах.

Я налила воду в ведро, добавила средство. Надела перчатки. Новые, жёлтые, Зоя дала. Встала на колени.

Пол блестел, но пыль всё равно была — она оседает везде, даже в самых богатых домах. Я тёрла труднодоступные места, плинтуса, вытирала, натирала. Двигалась медленно, методично.

Колени привыкли к этой боли, спина гудела, но это была знакомая боль, родная. Она помогала не думать.

Потом я взялась за стол. Протёрла столешницу, поставила на место ручки в стакане, сложила бумаги ровной стопкой.

На столе не было фотографий. Ни одной. Только техника, бумаги, дорогая ручка.

Пусто.

Как в кабинете человека, у которого нет ни семьи, ни прошлого. Только работа.

Я работала медленно. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене. Большие, напольные, с маятником. Они отмеряли время, и я слушала их и чувствовала, как внутри успокаивается то, что две недели било, рвалось, выло.

Смотрела на результат своей работы и чувствовала что-то похожее на покой.

Я умею это. Я это умею. Даже если я никто, даже если меня стыдятся, даже если меня используют — пол под моими руками становится чистым.

Это мало. Но это моё.

Мой труд тоже важен.

Закончив, я собрала тряпки, вылила воду в ведро. Поставила всё к двери, чтобы потом вынести. Прошлась по кабинету, проверяя, всё ли сделала. Всё. Чисто. Ровно. Аккуратно.

Я подошла к книжному стеллажу, чтобы поправить корешки — один смотрел не туда. Потянулась, встала на цыпочки, достала.

И в этот момент дверь открылась.

Я обернулась.

Он стоял в проёме.

В серой рубашке, без галстука, ворот расстёгнут. Волосы чуть влажные, будто он только что из душа. Глаза тёмные, глубокие, и в них — удивление. Настоящее. Не игра.

Он смотрел на меня. На мою синюю робу. На мокрые руки в жёлтых перчатках. На лицо, на котором, наверное, написано всё.

Я смотрела на него и не могла дышать.

Сердце упало куда-то вниз, в живот, в колени, в пятки. Рука с книгой замерла на весу.

Две недели я строила стену, кирпич за кирпичом. И одна его появление превратило всё в пыль.

Часы тикали на стене. Маятник качался. Секунды падали в бездну.

Он шагнул в кабинет.

Я попятилась. Спиной в шкаф. Книга выпала из рук, ударилась об пол, открылась на середине, страницы зашелестели, замерли.

— Даша, — сказал он.

Один шаг. Одно слово.

И я поняла, что две недели тишины были не спасением. Они были затишьем. А буря — она только начиналась.

Лев

Я не ждал её. Нахуй ждать.

Ждать — для баб. Ждать — для слабаков, которые не умеют брать своё. Я беру. Всегда. Со всего стола.

Но эти две недели я сидел на цепи, которую сама на меня надела.

Как кобель, которого сучка за стеклянной дверью дразнит, а он лапами скребёт, слюной исходит, а достать не может.

Кто она такая?

Баба, которая полы моет. Которая в робе синей ходит, как дворник херов. И она посмела заехать мне по лицу?

Она?

Это она мне, Льву Барсову, врезала так, что искры из глаз посыпались?