Я иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало.

Женщина, которой предстоит продаться. У неё глаза цвета зелени. Волосы — солома после дешёвой краски. Кожа — пергамент, через который просвечивает усталость.

Я отворачиваюсь.

Выхожу из дома в семь.

Первая остановка — ТЦ. Тот, что на Ленинском. Там есть бельевой бутик, о котором Зоя рассказывала. «Дорогущий, Даш, но вещи — как на другой планете». Мне нужна другая планета. Мне нужно тело, которого у меня нет.

Вхожу в бутик. Стеклянные двери, кожаные кресла, запах духов — терпкий, дорогой, чужой. Продавщица смотрит на меня. Я вижу её взгляд: от моих сапог на плоской подошве до лица, которое не красили уже сто лет. Она видит, кто я. Она знает, что здесь делать нечего.

— Здравствуйте, — говорю я. Голос не дрожит. — Мне нужен комплект. Дорогой. Утягивающий.

Она молчит секунду. Потом улыбается — той улыбкой, которой улыбаются бедным. Но ведёт. Показывает.

Бельё — как вторая кожа. Чёрное, кружевное, такое тонкое, что сквозь него видно свет. Оно лежит на прилавке, как змея, готовая обвиться. Я трогаю пальцами — шёлк струится, скользит, живёт.

— Утягивающее, — говорю я. — Мне нужно, чтобы всё… стало на место.

Продавщица понимает. Приносит другое. Без кружев. Плотное, гладкое, как панцирь. Оно будет держать меня. Сжимать. Превращать в кого-то другого.

Ценник... Я сглатываю, но киваю.

— И чулки, — добавляю. — С силиконовой резинкой. Чтобы не сползали.

Чулки нашлись. Чёрные, ажурные, с узором, похожим на иней. Они стоят ещё три.

Десять тысяч. Почти половина того, что у меня есть.

Я расплачиваюсь. Карта пищит, принимая мою жизнь. Продавщица складывает покупку в пакет из плотной бумаги, с золотыми буквами. Я беру его, и он жжёт пальцы. В нём — моя броня. Моя маскировка.

Следующая остановка — салон красоты в спальном районе. «Леди». Вывеска розовая, буква «Д» не горит. Внутри пахнет ацетоном и сигаретами. На ресепшене девчонка лет семнадцати, в халате, с нарощенными ресницами, которые закрывают пол-лица.

— Здравствуйте, я к вам записана. Визажист, парикмахер и маникюр, — говорю я.

Маникюр делает девочка с фиолетовыми волосами. Молчит. Я смотрю, как она обрабатывает мои ногти — короткие, обкусанные, без единого шанса на красоту. Она покрывает их гель-лаком — цвет «пыльная роза». Нейтральный. Безопасный. Такой, чтобы не отвлекать.

Потом иду к парикмахеру.

— Красились дешёвой краской, да? Корни отросли, седина… Вам бы выкраситься, тон выровнять…

— Нет времени. Сделайте укладку. Чтобы волосы блестели. Чтобы не было видно, что я… — я замолкаю. Что я — бедная. Что я — уборщица. Что я — та, кто не может себе позволить даже этого.

Парикмахер молчит. Потом делает. Моет голову дорогим шампунем, который пахнет миндалём. Сушит. Накручивает на плойку. Волосы ложатся волнами, мягкими, живыми, такими, каких у меня не было никогда.

Смотрю в зеркало. Это ещё не я. Это заготовка.

Последняя — визажист. Девушка в розовом халате, с идеальными стрелками. Смотрит на моё лицо, прищуривается.

— Что хотите?

— Чтобы меня не узнали, — говорю я. И сама понимаю, как это звучит.

Она не удивляется. Достаёт палитры, кисти, флаконы.

Работает долго. Тональный крем ложится слоем, потом ещё слоем, потом ещё. Я чувствую его на коже, как маску. Тяжёлую, плотную, которая скрывает всё: морщины, круги под глазами, эту вечную усталость, которая въелась в поры.

Она подводит глаза — чёрным, растушёвывает, делает дымку, от которой взгляд становится глубоким, чужим. Лепит скулы — румянами, бронзатором, создаёт кости, которых у меня нет. Красит губы — помадой цвета переспелой вишни. Плотной, матовой, такой, что ни один поцелуй не сотрёт.

— Готово, — говорит она.

Я смотрю в зеркало.

Оттуда смотрит женщина. Не я. Другая. С гладкой кожей, с горящими глазами, с яркими губами. Сильная и смелая. Которая знает чего хочет.

Я провожу пальцами по щеке. Чувствую толстый слой тонального крема. Под ним — мои морщины. Мои круги. Моя усталость. Но сверху...

Я отдаю последние. Ставлю всё на зеро к казино. На карте остаются крошки.

Я одеваюсь в кабинке салона. Снимаю свои старые джинсы, водолазку. Надеваю бельё-панцирь. Оно сжимает живот, бёдра, грудь — превращает моё тело в нечто подтянутое, стройное, почти красивое. Чулки скользят по ногам, силиконовая резинка впивается в кожу.

Платье я купила вчера. В секонде. Чёрное, длинное. Оно висело на вешалке, как забытая мечта. Я померила — село. Как будто ждало. Как будто знало.

Сразу после того, как привела себя в надлежащий вид, еду в офис. В тот самый, где я мыла полы. Где стояла на коленях, собирала окурки из пепельниц, протирала столы, за которыми сидят люди, у которых есть миллионы.

Таксист смотрит на меня в зеркало. Спрашивает: «На свидание?» Я не отвечаю.

Офисное здание — стеклянное, высоченное, с подсветкой. Я помню его наизусть: каждый угол, каждый лифт, каждая комната для переговоров. Я мыла их все.

Поднимаюсь на нужный этаж. В приёмной его компании светло, просторно, пахнет кофе и дорогим парфюмом. Секретарша за стойкой — молодая, красивая, в шикарном костюме.

— Здравствуйте, — говорю я. Голос ровный. — Мне нужно к Льву Кирилловичу.

Она поднимает голову. Смотрит на меня. Оценивает — быстро, профессионально.

— У вас назначено? — голос ледяной.

— Нет. Скажите ему, что Даша пришла.

— Даша? — она приподнимает бровь. Перебирает записи, хотя знает, что ничего нет. — Лев Кириллович очень занят. У него совещание с партнёрами. Если хотите, можете оставить визитку.

— У меня нет визитки.

— Тогда контактные данные, — она протягивает листок бумаги. Белый, плотный, с логотипом компании.

Я не беру листок.

— Я подожду.

Она смотрит на меня. В её глазах — презрение. Холодное, спокойное, уверенное. Она знает, кто я. Не по имени — по сути. Женщина, которая пришла к начальнику без записи. Которая оделась в секонд, накрасилась в дешёвом салоне и думает, что может пройти в кабинет к Льву Барсову.

Я вижу, как она меня оценивает. Как мысленно ставит на полку ниже себя. Как решает, что я — сумасшедшая фанатка её шефа.

— Лев Кириллович очень занят.

Я сижу. Не встаю.

— Я подожду.

Её улыбка меркнет. На секунду в глазах мелькает что-то — раздражение?

Дверь открывается.

Я слышу голоса — мужские, уверенные, смех. Выходят четверо. Дорогие костюмы, дорогие часы, дорогие улыбки. Они о чём-то говорят, жмут руки, хлопают друг друга по плечам. Секретарша вскакивает, что-то подаёт, что-то подписывает.

А потом я вижу его.

Он выходит последним. Высокий, в тёмно-синем костюме, с расстёгнутым воротом рубашки. Смотрит на партнёров, улыбается, что-то говорит. В его голосе — власть. Спокойная, уверенная, не требующая доказательств.

Он поворачивает голову.

И видит меня.

Он смотрит на меня.

Весь коридор замер. Партнёры что-то говорят ему, но он не слышит. Секретарша вскочила, держит папку, не знает, куда деть глаза. А он смотрит. В его глазах — узнавание. И торжество.

Я сижу, вжавшись в кожаную обивку, и чувствую, как бельё сдавливает рёбра, как тональный крем стягивает лицо, как чулки впиваются в бёдра. Я — муляж. Я — кукла, которую он заказал и которая сама пришла к нему в руки.

Он отворачивается. К партнёрам. Что-то говорит, улыбается, жмёт руки. Деловой, уверенный, хозяин. А я сижу и жду, когда он меня позовёт. Или прогонит. Или просто пройдёт мимо, и я останусь здесь, на этом кожаном диване, который сама пылесосила, с лицом, которое стоило мне последних денег, с телом в чужой броне.

Он уходит.

Партнёры идут к лифту, он провожает их, что-то говорит на прощание. Двери закрываются. Тишина. Он стоит спиной ко мне. Секунда. Две.

Потом поворачивается и идёт по коридору. В свой кабинет. Не глядя на меня. Дверь закрывается.