От этого взгляда внутри всё переворачивается.

— Испачкалась, — говорит. Проводит большим пальцем по щеке, стирает муку. Кожа горит под его пальцем, по спине мурашки.

— Я хотела пироги испечь, — шепчу. — Для вас.

— Для меня, — усмехается. — Значит, сильно ждала.

— Да, — краснею. Сначала щеки, потом шея, потом грудь. Знаю, что краснею, знаю, что видно, и стыдно еще больше.

Он отпускает подбородок, отступает на шаг. Смотрит на стол. Я стою, руки по швам, пальцы в муке, дрожат. Он берет скалку. Деревянную, старую, мамину ещё, ручка отломана, но я привыкла. Крутит в руках, смотрит.

У меня внутри всё обрывается. Зачем? Зачем ему скалка?

— Раздевайся, — говорит.

— Что?

— Раздевайся, — повторяет спокойно, будто это самое обычное дело в мире. — Ты хотела пироги? Будут пироги.

Не понимаю.

Смотрю на него, на скалку в его руках, на свои руки в муке.

Потом он достает из кармана треников пачку.

Презервативы.

Целая пачка, серебряная. Он вытаскивает один квадратик, рвет зубами. Достает резинку. Надевает на скалку.

Я смотрю и не верю. В горле пересохло, колени дрожат, в голове — одна мысль: зачем? Зачем?

Это же скалка.

— Ты… — голос чужой, хриплый. — Вы… зачем?

— Ложись на стол, — говорит.

— Я не…

— Ложись, — рука на плечо, толкает, не больно, но настойчиво. — Делай как я говорю.

Смотрю в его глаза. Темные. Холодные. Но внутри — огонь. Я вижу. Я чувствую. Он хочет меня. Меня. Такую.

Он хочет.

И от этого понимания внутри что-то ломается. Стыд уходит. Остается только желание. Темное, животное, такое, от которого ноги не держат.

Ложусь на стол. Спиной на муку. Тесто. Пласт липкий, холодный, прилипает к лопаткам. Мука взлетает облаком, щиплет нос. Футболка задралась.

Закрываю глаза.

— Смотри на меня, — слышу.

Открываю. Он стоит надо мной. Скалка в руке. Смотрит. Потом берется за пояс моих треников, тянет вниз. Приподнимаю таз, помогаю.

Треники с трусами вместе, одним движением. Ноги мои голые, белые, они толстые, целлюлит, растяжки. Хочу их свести, спрятать, но он стоит между, не дает.

Смотрит. Долго. Чувствую его взгляд на коже, на животе, на бедрах, между ног. И от этого взгляда внутри начинает тянуть, ныть, становится мокро.

Стыдно.

Так стыдно, что хочется провалиться сквозь пол. Но он смотрит — и я не могу отвести взгляд от его темных глаз.

— Смотри, — говорит. Подносит скалку к моему лицу. Резинка блестит под лампой. — Что это?

— Скалка, — шепчу.

— Зачем?

— Тесто… раскатывать…

— А сейчас? — усмехается. Глаза щурятся. — Что я сделаю с ней сейчас?

Молчу. Боюсь.

Он опускает скалку ниже. На живот. Холодно. Я вздрагиваю. Потом еще ниже. По складке, где живот переходит в лобок. Останавливается. Нажимает. Чувствую давление, твердое, круглое, и внутри, там, пульсирует.

— Не бойся, — говорит. — Я знаю, что делаю.

Он водит скалкой по животу, по бедрам, по внутренней стороне ног. Я сжимаюсь, расслабляюсь, сжимаюсь снова.

Каждое прикосновение — как удар током. Кожа горит, мурашки бегут по спине, по рукам, по ногам. Пальцы впиваются в край стола.

Тесто под спиной теплое, пахнет дрожжами. Я чувствую, как оно расплющивается под моим весом, как прилипает к футболке, к голой спине.

Скалка опускается ниже. Касается там. Я выгибаюсь.

Это не больно, это — невозможно, это — слишком.

Я чувствую каждый миллиметр дерева через тонкую резину, чувствую, как он нажимает, как водит, как я раскрываюсь навстречу.

Пальцы впиваются в стол, ногти оставляют борозды в муке. Дышу ртом, часто, поверхностно, в голове — гул.

— Смотри, — говорит он. Голос хриплый, сдавленный. — Как ты течешь. Видишь?

Смотрю вниз. Скалка блестит. Я вижу. Мне стыдно. Но я не могу остановиться. Тело живет своей жизнью, не слушается, поднимает бедра, раскрывается, хочет. Хочет этого дерева, этой резины, его рук, его голоса.

Он вводит скалку. Медленно. Дюйм за дюймом.

Я кричу. Не от боли. От того, что слишком. Слишком много. Слишком полно. Слишком.

Пальцы хватаются за его руку, хотят остановить, но он не останавливается. Смотрит мне в глаза — темные, глубокие, спокойные. Водит скалкой. Медленно. Глубоко.

— Терпи, — говорит. — Ты же хотела. Я знаю, ты хотела.

Хотела. Да. Хотела. Я хочу так, что тело выгибается дугой, что ноги разъезжаются по столу, что голова запрокидывается, и я вижу только потолок, трещину, лампочку без абажура.

Он ускоряется. Скалка ходит во мне, ровно, глубоко, каждый толчок. Я чувствую, как мышцы сжимаются, как пульсируют, как нарастает где-то внизу живота тугой комок, который вот-вот лопнет.

— Не надо, — шепчу. — Я сейчас… я…

— Надо, — говорит.

Он нажимает сильнее, двигает быстрее, и комок лопается. Волной. Судорогой. Криком, который я не могу сдержать.

Тело выгибается, пальцы впиваются в его руку, ноги дрожат, из глаз летят искры.

Я кричу. Не помню, что кричу. Кажется, его имя. Вася. Вася. Вася.

Скалка выходит. Я лежу, тяжело дыша, вся мокрая, в муке. Я не могу пошевелиться. Не могу открыть глаза.

Слышу, как рвется презерватив, как он бросает скалку на стол. Слышу, как шуршит пачка — он достает еще один. Открываю глаза. Он стоит надо мной, натягивает резинку на себя.

Член — твердый, большой, пульсирует, головка... Я смотрю и не могу отвести взгляд.

Он берет меня за бедра, тянет к краю стола. Тесто хлюпает под спиной.

— Смотри на меня, — говорит.

Смотрю. В его темные глаза. Он входит. Одним толчком. Глубоко. Полно. Чувствую его всего. Живого, горячего.

Так не похоже на скалку. Не дерево, не резина. Он. Его кожа, его жар, его ритм. Тонкая резина между нами — единственная преграда.

— Руки на стол, — командует.

Кладу. Он держит меня за бедра, входит, выходит, входит. Каждый толчок отдается в позвоночнике, в голове, в кончиках пальцев.

Смотрю на его руки — на моих бедрах остаются красные следы. Смотрю на его лицо — сосредоточенное, жесткое, глаза закрыты. Смотрю на пот, который выступает на лбу, на шее.

— Я… — начинаю.

— Молчи, — перебивает. Не открывая глаз.

Он ускоряется. Жестче. Глубже.

Стол ходит ходуном, тесто сползает на пол, миска с капустой падает, разбивается. Я слышу, но мне всё равно. Мне всё равно на капусту, на миску, на пол.

Есть только он. Его руки на моих бедрах. Его член во мне, в тонкой резине, которая греет его тепло. Его дыхание. Его запах.

Он открывает глаза. Смотрит на меня. Темные, блестящие, дикие. Смотрю в них и вижу себя. Грязную, мокрую, с размазанной по лицу мукой, с открытым ртом, с вывалившейся грудью. И не стыжусь. Хочу, чтобы он видел. Чтобы запомнил.

Он кончает. С хрипом, с рывком, сжимает мои бедра так, что будет больно завтра. Чувствую, как пульсирует внутри, через резину чувствую толчки, горячую пульсацию. Он наполняет презерватив, и это тепло разливается во мне, хотя между нами — тонкая преграда.

Он выходит. Стягивает резинку, завязывает узлом, бросает в урну под раковиной.

Застегивает штаны.

Я лежу на столе, разбитая, счастливая, живая. Пот застывает на висках. Тесто присохло к спине, к плечам, к волосам. Пахну дрожжами, потом, им.

Он достает сигарету. Закуривает. Смотрит на меня. Темные глаза — спокойные, удовлетворенные.

— Я не голоден. Но сейчас перекурю и трахну тебя снова. Можешь пока помыться и пойти в спальню, — говорит.

Киваю. Не могу говорить.

Лев

Неделя почти прошла. Неделя почти, блядь, без нормального секса.

Сижу в кабинете, а в голове — она. Даша. Ее зеленые глазищи, ее руки, ее жопа.

Не ездил к ней давно.

Дел навалилось — китайцы эти ебаные, которые три раза переносили переговоры, потом урод из налоговой, решивший, что может меня потрясти. Пришлось ехать, смотреть в его поганые глаза и делать вид, что он мне ровня.