Она смотрела на меня. И в этих глазах было всё. Страх — мелкий, дрожащий, как осиновый лист. Злость — глубокая, придавленная годами привычки молчать, но она тлела там, в зелени, как уголёк под пеплом.

И ещё что-то. То, от чего у меня внутри всё оборвалось и полетело вниз, как с обрыва.

Она смотрела на меня не как на генерального директора. Не как на мужчину, который может купить её квартиру, не заметив суммы на счету. Не как на того, кто сильнее, богаче, выше.

Она смотрела на меня как на мужика, который перегородил ей дорогу. Которого можно обойти. Оттолкнуть. Послать нахуй.

Как будто я для неё — не Лев Барсов, чьё имя заставляет мужиков в штаны накладываться. А так — помеха. Камень на тропинке. Ветер, который дует не в ту сторону.

— Даша, — сказал я.

Она попятилась. Спиной в стеллаж. Книга выпала, ударилась об пол, страницы зашелестели, замерли. Тишина стала плотной, как вата.

Я шагнул к ней. Растерянность — это всего на секунду. Слабость, которую я мог себе позволить только в тишине собственного кабинета. Но зверь в груди, тот самый, что спал после той подсобки, вдруг открыл глаза. Не чтобы напасть. Чтобы взять своё.

Она сжалась, но не отвела взгляд. Смотрела прямо. В глаза. Как тогда, в подсобке. Смотрела так, будто я не генеральный директор, а мальчишка, который нагрубил учительнице.

— Уйди, — сказала она. Голос твёрдый. — Не подходи.

Я шагнул ещё. Не потому, что не слышал. Потому что не привык, чтобы мне указывали. Никогда. Ни в переговорах, ни в постели.

— Я сказала — не подходи.

— А я не слушаю.

Я усмехнулся внутренне. Она думает, что может меня остановить? Жёлтой тряпкой? Гневом? Я перешагивал через людей выше рангом. А она — уборщица. Которая посмела меня ударить.

Она выставила руку вперёд. Перчатка жёлтая, мокрая, пальцы растопырены. Смешно. Трогательно. Я чувствовал запах хлорки и её страх — острый, как лезвие.

— Ты меня слышишь? — голос дрогнул, но не сломался. — Я не пришла к тебе. Ни в один отель. Ни за какие цветы. Я выкинула всё. Все букеты. Все конверты. Все деньги.

— Знаю.

— Знаешь? — она усмехнулась, и это вызвало во мне не раздражение, а что-то первобытное, горячее. — И что, тебя это остановило? Ты подстроил, чтобы я пришла сюда. Чтобы я убирала твой кабинет.

— Совпадение. Судьба, может? Как думаешь?

— Ты… — она замолчала. Дышала тяжело. Грудь под робой вздымалась. — Ты псих. Ты больной псих.

— Может быть.

Я шагнул. Она вжалась в стеллаж. Но не отступила. Не закрылась. Смотрела.

В глазах — слёзы. Не пролились ещё, но уже стоят.

— Зачем тебе это? — спросила она. Голос тихий. Почти шёпот. — Зачем тебе я? У тебя есть эти… содержанки. Красивые. Молодые. Тонкие. А я… посмотри на меня. Я старая. Толстая...

Я шагнул вплотную, так, что почувствовал её дыхание — горячее, сбивчивое, пахнущее мятой и страхом.

— Затем, что я так решил, — сказал я, и голос мой был низким, жёстким, не терпящим возражений. — Мне не нужна причина. Я захотел — и ты будешь.

Она смотрит в упор. В глазах — слёзы, но она их не вытирает. Не имеет права вытирать при мне.

— Ты кто такой? — говорит она тихо. — Чтобы трахать меня в подсобке? Чтобы перешагивать, когда я на полу лежу? Чтобы называться чужим именем? Ты кто такой, Лев?

— Я тот, кто принимает решения, — мои слова падают как приговор. — Я — Лев Барсов. Я генеральный директор. Я владею этой компанией, этим зданием, этой жизнью, которой ты живёшь.

Я делаю шаг, и она вжимается в стеллаж так, что книги за спиной угрожающе скрипят.

— А ты — уборщица. Ты моешь полы, которые я топчу. Ты дышишь воздухом, который принадлежит мне. И ты смеешь спрашивать, кто я такой?

— Я не вещь, — выдыхает она, но голос дрожит, и я чувствую, как её сопротивление трещит по швам.

— Я не говорил, что ты вещь, — я наклоняюсь так близко, что наши губы почти касаются. — Я сказал: я так решил. Этого достаточно.

— А если я не хочу?

Я усмехаюсь медленно, сверху вниз, чувствуя, как азарт разгорается в груди жарким, голодным огнём.

— А кто тебя спрашивает, Даша?

Она молчит, дышит тяжело, грудь под робой вздымается, а глаза горят — ненавистью, страхом и чем-то ещё, что она сама в себе ненавидит больше всего.

— Ты не можешь так со мной, — шепчет она, и в этом шёпоте нет уверенности, есть только обречённость.

— Могу, — отрезаю я. — Уже делаю.

Моя рука ложится на стеллаж рядом с её головой, и я нависаю над ней так, что она оказывается запертой — между мной и стеной, без воздуха, без выхода, без права выбора.

— Слушай меня внимательно, — говорю я, и голос становится тише, но от этого только страшнее. — Квартира на Патриарших. Твоя. Не служебная, не съёмная — твоя. Счёт, который ты не заработаешь за десять лет. Машина. Всё, что захочешь. Ты будешь моей. Как и когда я захочу.

Она смотрит на меня, и в её глазах — не жадность, не блеск, не расчёт. Там ужас. Настоящий, животный ужас, который заставляет её тело напрячься, а пальцы вцепиться в край стеллажа.

— Ты… с ума сошёл, — выдыхает она, и голос её срывается на хрип. — Я не шлюха.

— Я знаю, кто ты, — перебиваю я, и мои пальцы сжимают её подбородок, заставляя смотреть только на меня. — Ты та, кто посмела посмотреть на меня так...

Она качает головой медленно, как во сне, как будто пытается проснуться от этого кошмара.

— Нет, — шепчет. — Нет, Лев. Это безумие. Я не могу. Я не такая. Я не…

Она отталкивает мою руку. Не сильно, но твёрдо, и в этом жесте — последняя крупица её гордости.

А потом она идёт к двери.

— Даша, — говорю я, и голос мой звучит как приказ, который не обсуждают.

Она останавливается. Оборачивается. Смотрит на меня.

В глазах — слёзы, они текут по щекам, но она их не вытирает. Смотрит прямо. Вся — напряжение, отказ, запрет. И это самое эротичное, что я видел в своей жизни.

Я шагаю к ней, не к двери — к ней, настигаю в два шага и хватаю за плечи. Мои ладони смыкаются на её плечах — мягких. Она дёргается, но куда ей против меня.

— Пусти, — выдыхает она, и в этом «пусти» нет силы. Есть паника. И что-то ещё, скрытое, запретное, что она закапывала в себе годами.

Я наклоняюсь. Не спрашивая. Не прося. Беру.

Мои губы врезаются в её губы — грубо, властно, безжалостно. Это не поцелуй, это приказ, который я выношу ей прямо здесь, у стеллажа, среди книг и запаха хлорки.

Она сжимается, бьёт меня кулаком в грудь — глухо, не больно, — но я только сильнее прижимаю её к себе, второй рукой вжимаю в стену так, что стеллаж жалобно скрипит.

Я чувствую её рот. Сначала твёрдый, стиснутый, неприступный — крепость, которая не сдаётся. А потом она выдыхает. Сдаётся. На секунду. Всего на секунду её губы приоткрываются, и я вхожу внутрь — глубоко, жадно, не оставляя ей шанса на передышку.

Вкус её слёз — солёный, острый — смешивается с чем-то сладким, от чего у меня внутри всё переворачивается.

Мои пальцы вжимаются в её плечи, и я чувствую, как дрожит её тело — крупной, неконтролируемой дрожью. Это не покорность. Это капитуляция. И она бесит её саму.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть её глаза — расширенные, мокрые, полные ярости и чего-то такого, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Ты не уйдёшь, — говорю я хрипло, и каждый звук моего голоса пропитан уверенностью хищника, который знает, что добыча уже не сбежит. — Ты никуда не уйдёшь, Даша. Я так решил.

Она смотрит на меня — растерянная, злая, с припухшими от поцелуя губами, с мокрыми щеками. В её глазах — слёзы, ярость и что-то новое, чего я раньше не видел. Растерянность. Не перед богатым мужиком. Перед мужчиной, который её взял.

— Не зови меня больше, — говорит она, и голос её дрожит, но не ломается, и в этом дрожании — последняя вспышка её гордости. — Не ищи. Не присылай цветы. Я не приду. Никогда.