Я любил этот стон. Любил, когда она не сдерживалась. Любил, когда она царапала мою спину, когда впивалась ногтями в ягодицы, когда кричала моё имя так, что, наверное, было слышно на улице.

Она была грязной. В постели — грязной. Не стеснялась. Не играла. Просто хотела. Хотела так, как никто до неё. И это было лучшее, что случалось со мной в сексе.

Но что-то менялось.

Я заметил это на второй неделе.

Я возвращался с работы уставший, злой после переговоров, и хотел одного — завалить её на кровать, войти и забыться. Она лежала рядом, смотрела на меня, и вместо того чтобы наброситься, я вдруг поймал себя на том, что просто обнимаю её.

Прижимаю к себе. Утыкаюсь носом в её волосы. И дышу.

Просто дышу. Чувствую её тепло, её запах, её дыхание на своей груди. И не хочу ничего другого.

Это было настолько чуждо, что я сначала не понял, что со мной. Я никогда не обнимал женщин после секса. Максимум — отворачивался и засыпал. А здесь я лежал, прижимал её к себе, гладил по спине, и мне не хотелось никуда уходить, ни о чём думать, ничего решать.

Всё это было слишком. Слишком нежно. Слишком по-бабьи. Я должен был ненавидеть это чувство. Я ненавидел его. Но оно не уходило.

Однажды утром я проснулся раньше неё. Лежал, смотрел на её лицо — без макияжа, с припухшими от сна губами, с волосами, разметавшимися по подушке. Она была как всегда. Обычной. С морщинами в уголках глаз.

Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, тяжёлое, мешающее дышать. Я не знал, как это называется. Я не хотел знать. Я просто лежал и смотрел, пока она не открыла глаза.

— Ты чего? — спросила она сонно.

— Ничего, — сказал я. И поцеловал её. В лоб. Как ребёнка.

Она улыбнулась. Улыбнулась так, как никогда раньше. Без страха, без напряжения, без этой вечной готовности к удару. Просто улыбнулась. И я понял, что она перестала меня бояться.

Это случилось не в один день. Не после какого-то конкретного разговора. Просто в какой-то момент она перестала вздрагивать, когда я входил в комнату. Перестала замирать, когда я подходил сзади. Перестала смотреть на меня как на хищника, который может укусить в любой момент.

Она начала трогать меня первой. Не в сексуальном смысле — просто. Проводила рукой по моей спине, когда я проходил мимо. Поправляла воротник, когда я собирался на работу. Оставляла руку на моём плече, когда мы смотрели телевизор.

Я не знал, что это такое. Я никогда не жил с женщиной. Не по-настоящему. Были те, кто оставался на ночь, но утром я всегда уходил первым. Или они уходили. Моя постель всегда была пустой. Моя квартира — тихой. Моя жизнь — свободной.

Я думал, что это свобода. Теперь я понимал — это пустота.

В тот день я вернулся с работы раньше обычного.

Я решил, что можно расслабиться. Приехал домой, зашёл в лифт, поднялся на этаж.

Открыл дверь ключом.

И сразу понял: что-то не так.

В прихожей пахло чужими духами. Дорогими. Те, которые я дарил Лене, моей содержанке, про которую я совсем забыл, на день рождения. Летучие, сладкие, с ноткой ванили.

Я замер. Прислушался.

Из гостиной доносился голос. Женский. Уверенный. Тот, который я слышал сотни раз. Который всегда знал, чего хочет, и всегда это получал.

— ...конечно, он меня не бросит, ты что. Мы пять лет вместе. А ты кто? Ты вообще кто такая?

Я зашёл в гостиную.

Лена сидела на моём диване. Развалилась, как хозяйка. Нога на ногу, дорогое платье, идеальная укладка, бриллианты в ушах — те, которые я дарил ей в прошлом году.

Даша стояла у окна.

Я видел её спину. Напряжённую, застывшую. Руки сжаты в замок перед собой. Волосы собраны в пучок, домашняя футболка, джинсы — та, кем она была до меня. Не накрашена, не прихорошена, без брони.

Она медленно обернулась.

На её лице не было лица. Вообще. Не слёз, не злости, не страха. Пустота. Такая полная, что у меня внутри всё оборвалось.

Она посмотрела на меня. Потом перевела взгляд на Лену. Потом снова на меня.

— Я не знала, — сказала она. Голос ровный, мёртвый. — Что у тебя есть кто-то.

Лена поднялась с дивана. Улыбнулась мне той улыбкой, которая раньше заставляла меня доставать кошелёк.

— Лев, милый, — сказала она. — Ты не говорил, что у тебя тут прислуга с проживанием.

Я смотрел на Дашу.

Она смотрела на меня.

В её глазах не было ничего. И это было страшнее, чем если бы она кричала, била посуду, собирала вещи.

Она просто смотрела на меня, и я видел, как внутри неё что-то умирает. То, что строилось месяц. То, что я даже не успел назвать.

— Даша, — сказал я.

Она покачала головой. Один раз. Медленно.

— Не надо, — сказала она.

Она пошла к выходу.

Я схватил её за руку. Она не сопротивлялась. Не вырывалась. Просто остановилась и посмотрела на мою руку на своём запястье. Потом на меня.

— Пусти, — сказала она.

Я смотрел в глаза Даши. И видел в них то, что видел когда-то в своих: человека, который больше не верит. Который знает, что чудес не бывает.

— Иди наверх, я сейчас поднимусь к тебе, — приказал и разжал пальцы.

Она послушалась. Не могла не подчиниться, она мне должна. Я её дочь из жопы вытащил. Она обязана мои приказы выполнять. Но в этот раз в груди болело от этого. Хуй знает что, но вздохнуть было больно.

Даша скрылась на лестнице. Щелчок. Дверь за ней закрылась. Она в спальне.

Лена подошла сзади, обняла, прижалась к моей спине.

— Лев, ну что ты совсем обо мне забыл? Не приезжаешь, не даришь подарки. Я — твоя девочка. Ты же помнишь, да?

Я стоял и смотрел на лестницу.

И чувствовал, как что-то внутри меня — то самое, тёплое, живое, что я пытался не замечать месяц, — сжимается в ледяной комок и падает в пустоту.

— Убирайся, — сказал я.

— Что?

— Вон, я сказал. Ищи себе нового папика.

Она не поняла. Смотрела на меня, хлопала ресницами, пыталась улыбнуться.

— Лев, ты чего? Я же…

Я развернулся. Посмотрел на неё. Она замолчала.

— Если через минуту ты не выйдешь из моего дома, я вынесу тебя сам.

Она побелела. Схватила сумочку. Вылетела за дверь, даже не застегнув до конца туфли.

А я пошёл наверх.

В спальне горел свет. Дверь была открыта. Она стояла у кровати, спиной ко мне, и складывала свои вещи.

— Что ты делаешь? — спросил я. Голос хриплый, чужой.

Она не обернулась. Продолжала складывать. Руки не дрожали — двигались ровно, механически, как у автомата.

— Собираю вещи, — сказала она. Голос ровный, пустой. — Не мешай.

Я шагнул в комнату. Подошёл к ней. Схватил за руку, развернул к себе. Она не сопротивлялась, но и не смотрела. Глаза в пол, лицо белое, губы сжаты в нитку.

— Не мешай, — повторила она.

— Ты никуда не уйдёшь.

Она подняла голову. Посмотрела на меня. В её глазах не было страха — была усталость. Такая глубокая, что у меня внутри всё перевернулось.

— Не уйду? — переспросила она. Голос тихий, ровный. — А кто я здесь, Лев? Игрушка, которую ты можешь вынимать из коробки, когда хочешь поиграть? А когда приходит твоя настоящая спутница — ты меня обратно прячешь?

— Никакая она не настоящая, — сказал я. — С Леной всё кончено. Давно кончено. Я её не звал. Она пришла сама. Я её выгнал.

— Я видела, как она сидела на твоём диване, — сказала Даша. Голос начал ломаться. — Как хозяйка. Как будто это её дом. Как будто я… — Она замолчала. Закусила губу. Я видел, как она борется со слезами, не даёт им выйти.

— Как будто ты что? — спросил я.

— Как будто я никто, — выдохнула она. Слеза скатилась по щеке, но она её не вытерла. Она отвернулась.

Я развернул её обратно.

— Скажи, Даша.

Она посмотрела на меня. Глаза мокрые, злые, в них горело что-то, чего я раньше не видел. Ярость. На себя. На меня. На эту ситуацию.

— Что ты от меня хочешь? — выкрикнула она. Голос сорвался, пошёл вверх, в истерику. — Что тебе от меня надо? Деньги? У меня их нет. Тело? Ты его получил. Стократно. Что ещё? Что ты хочешь от меня, Лев?