Я зажмурилась, прижала ладони к лицу.

Дома я сняла робу прямо в коридоре, бросила на пол.

Прошла в ванную. Я встала под душ, закрыла глаза. Потом взяла мочалку. Тёрла себя. Шею, плечи, грудь. Там, где он меня касался. Там, где целовал. Там, где кусал.

Кожа краснела. Я тёрла сильнее.

Смыть. Смыть его запах, его руки, его губы.

Потом села на дно ванной, обхватила колени руками и заплакала. Тихо, всхлипывая. Слёзы смешивались с водой, стекали по щекам, падали на грудь.

Я сидела так долго, пока вода не стала холодной.

Когда я вышла и пошла на кухню, в коридоре хлопнула дверь.

— Мать, ты дома?

Катя. Я выпрямилась, поправила халат, убрала волосы с лица.

Она вошла на кухню, бросила сумку на стул. Моя дочь красивая. Высокая, стройная, волосы светлые, глаза голубые — в отца. Только губы мои, пухлые.

— Ты чего рано? — спросила она, открывая холодильник. — Уволили?

— Нет, — сказала я тихо. — Я сама уволилась.

Она замерла с йогуртом в руке. Повернулась.

— Чего?

— Я уволилась. Сегодня.

Катя поставила йогурт на стол, села напротив. Смотрела на меня, прищурившись.

— Ты с дуба рухнула? А жить на что?

— Найду что-нибудь.

— Найдешь, — фыркнула она. — Кого ты найдёшь со своим образованием? Уборщиц везде полно. А у нас квартплата, коммуналка, я в институте учусь.

— Я понимаю.

— Понимает она, — Катя откинулась на спинку стула. — А может, ты просто решила на шею мне сесть? Думаешь, я буду тебя содержать?

— Катя, я никогда не просила…

— А кто просит? Ты просто берёшь и делаешь. Увольняешься. Как всегда. — Она усмехнулась. — Ты хоть раз в жизни думала головой?

Я сжала кружку сильнее. Трещина на фаянсе казалась такой глубокой.

— У меня был сегодня тяжёлый день.

— Тяжёлый день, — передразнила она. — У тебя каждый день тяжёлый. Знаешь, мам, другим людям тоже тяжело. Но они не ноют и не увольняются с единственной работы.

Она встала, взяла йогурт, направилась к выходу.

— Ты хоть представляешь, что такое быть дочерью уборщицы? — бросила она, остановившись в дверях.

А я молчу. Потому что стыдно.

Она ушла в свою комнату. Хлопнула дверью.

Я осталась сидеть на кухне. Одна.

Стыдно. Ей стыдно. А мне? Мне стыдно смотреть на себя в зеркало. Стыдно, что я позволила этому мужчине сделать со мной то, что он сделал. Стыдно, что я хотела этого. Стыдно, что я уволилась.

Я убрала кружку в раковину. Легла на диван, укрылась пледом, закрыла глаза.

Но сон не шёл. Я лежала и смотрела в потолок.

Звонок в дверь раздался, когда начало темнеть.

Я вздрогнула, села на диване. Катя не вышла из комнаты — наушники, не слышит.

Я пошла открывать.

На пороге стоял молодой парень в форменной куртке, с огромной корзиной в руках. Корзина белая, плетёная, а в ней — цветы. Много цветов. Лилии. Белые, крупные, с тяжёлыми бутонами. Их было так много, что корзина казалась живым облаком.

— Даша? — спросил курьер.

— Я.

— Вам доставка. Распишитесь.

Я взяла планшет, поставила дрожащую закорючку. Курьер кивнул, улыбнулся и ушёл.

Я стояла в коридоре с корзиной в руках и не понимала, что происходит.

Лилии пахли. Тяжело, сладко, почти душно. Запах заполнял маленькую прихожую, лез в нос, в горло.

Я опустила корзину на пол, нашарила среди зелени конверт.

Бумага плотная, дорогая. Внутри — записка. Я развернула.

Почерк твёрдый, уверенный. Коротко. Без подписи.

«Завтра. 20:00. Гостиница „Восток“, номер 47».

Я смотрела на эти слова и не верила своим глазам.

Не извинение и не приглашение на свидание. Приказ.

Я знаю эту гостиницу. Это дешёвый клоповник. Он прислал мне цветы, чтобы я пришла в дешёвую гостиницу, как какая-то… как шлюха. После того, что он сделал. После того, как обманул, унизил, взял силой в подсобке.

Я сжала записку в руке. Бумага хрустнула.

Внутри что-то поднималось. Не обида. Не злость. Что-то другое. Горячее, тяжёлое, оно росло из груди, поднималось к горлу.

Я никогда не была злой. Никогда. Даже когда муж уходил, даже когда Катя говорила гадости, даже когда Зинаида Павловна орала на меня при всех. Я молчала, терпела, сглатывала.

Но сейчас — не могу.

Я схватила корзину.

Она была тяжёлой. Я потащила её в комнату, к окну.

Катя вышла из своей комнаты, как раз вовремя, чтобы увидеть, как я открываю окно.

— Мать, ты чего?

Я не ответила. Подняла корзину. Сил почти не было — руки дрожали, спина болела, но я подняла.

— Ты с ума сошла? — Катя подошла ближе. — Это же лилии! Дорогущие!

Я перевесилась через подоконник. Внизу — двор, качели, мусорные баки.

— Стой! — закричала Катя. — Ты что делаешь?

Я выкинула корзину.

Она полетела вниз. Белые лепестки разметались, корзина перевернулась в воздухе, и цветы посыпались на асфальт, на грязный снег, на крышу припаркованной машины.

Я смотрела, как они падают.

И не чувствовала ничего.

Только пустоту.

Катя стояла рядом, глядя то на меня, то в окно. Лицо у неё было белое, глаза огромные. Рот открыт.

— Ты… ты… — она не могла подобрать слова. — Ты сумасшедшая, что ли?

Я молчала.

— Это же… это же сколько денег? Ты понимаешь? Кто прислал? От кого?

Я посмотрела на неё.

— От мужчины, — сказала я тихо.

— Какого мужчины? — Катя схватила меня за руку. — Мать, ты с кем-то встречаешься? С богатым? Ты что, дура? Такие цветы…

— Ему не нужны серьёзные отношения, — сказала я.

Катя замолчала.

Смотрела на меня. В её глазах что-то мелькнуло — удивление, непонимание. И снова презрение.

— И ты поэтому выкинула? Из-за гордости? Ты дура, — сказала она. — Настоящая дура. Всю жизнь дура.

Развернулась и ушла к себе.

Дверь хлопнула так, что стены задрожали.

Я осталась одна.

Стояла у окна, смотрела на белые лепестки, которые ветер разносил по двору. На записку, которую всё ещё сжимала в кулаке.

Не приду.

Никогда.

Я разорвала бумагу. Мелко, мелко. Бросила клочки в мусорное ведро.

Потом легла на диван, укрылась пледом, закрыла глаза.

Завтра надо искать работу.

Завтра надо жить дальше.

В первую неделю тишина была такой плотной, что я научилась слышать, как растёт пыль на подоконнике.

Сначала я ждала. Не признавалась себе, конечно. Говорила: мне всё равно, я выкинула его цветы, я ушла, я свободна.

Но каждый раз, когда в подъезде хлопала дверь, я вытягивалась в струну. Каждый вечерний звонок заставлял сердце падать в пятки. Я сидела у окна, смотрела на двор, и мне казалось, что если я буду смотреть достаточно долго и достаточно пристально, то смогу заставить его появиться.

Он не появлялся.

На восьмой день курьер принёс розы. Красные, длинные, перевязанные чёрной лентой. Они стояли в коробке, как кинжалы в колчане.

Я смотрела на них и не могла дышать. Не от красоты. От того, что поняла: он не ушёл. Он просто ждал. Как охотник, который знает: зверь вернётся на водопой.

В конверте была карточка. На ней — название отеля. Четыре звезды. И время. Без подписи. Без «извини». Без «пожалуйста».

Я вынесла розы к мусорным бакам. Поставила рядом, не в контейнер — аккуратно, будто они были живыми и я боялась сделать больно.

Дура.

Какая же я дура.

На девятый день пришли орхидеи.

Я даже не знала, что орхидеи бывают такими — фиолетовые, почти чёрные, с жёлтой сердцевиной, похожей на огонь. Они пахли приторно, тяжело, и этот запах въелся в шторы, в плед, в подушку. Я открыла окно настежь, но он всё равно оставался. Как он сам.

Отель — четыре звезды, другой район.

Я сожгла конверт на кухне над газовой плитой. Пепел кружился в воздухе, садился на стол, на мои руки. Катя вышла из комнаты, понюхала воздух, спросила, что горит. Я сказала: ничего. Она посмотрела на меня, на мои руки в пепле, и ничего не сказала. Просто ушла к себе, закрыла дверь.