В одиннадцать утра я уже заканчивала второй корпус. Коридор возле лифтов — самый ответственный. Туда важные люди заходят первыми. Пол должен сиять.

Я намыла его два раза, теперь натирала сухой тряпкой, чтобы не оставалось разводов. Паркет под лампой горел, как зеркало.

Зинаида Павловна будет довольна.

Выпрямилась, разогнула спину. Шея затекла, плечи свело. Посмотрела на себя в стеклянную стену — синяя спецовка, мокрая от пота, на щеке грязь, волосы рассыпались, лицо красное, опухшее.

Понимаю, почему он не позвонил.

Уродка. Тряпка. Кому я пытаюсь доказать, что могу быть желанной?

Слышу, как лифт ползет снизу. Третий, пятый, восьмой... Цифры на табло загораются одна за другой, и с каждым этажом у меня внутри всё сильнее колотится.

С какой стати? Ну приедут вадные люди. Ну пройдут. Мало ли их тут каждый день ходит. Важных...

Надо просто сделать вид, что меня нет. Я умею. Я всегда умела становиться невидимкой.

Двенадцатый. Стоп.

Двери разъезжаются, и оттуда вываливается этот шум. Мужские голоса — громкие, раскатистые, как будто им принадлежит весь этот коридор, всё здание, весь город, весь мир.

Кто-то травит анекдот, кто-то ржет, басы перекрывают друг друга, эхо гуляет под потолком. Потом — щелчок. Зажигалка. Кто-то закурил, хотя таблички «не курить» висят на каждом углу, и Зинаида Павловна нас за это распинает.

А им можно. Им всё можно. Они вон в каких костюмах, они тут хозяева, а мы — тени, которые должны раствориться, пока они идут.

Я вжимаюсь спиной в стену.

Ведро задвигаю ногой подальше, швабру прижимаю к себе, чтобы ручка не торчала. Сама сжимаюсь, становлюсь маленькой, незаметной, как мышка.

Они выходят.

Много. Семь, восемь, может, десять. В темных пиджаках, при галстуках, ботинки начищены так, что лампочки отражаются.

Лица сытые, гладкие, ни одной морщины, кроме тех, что от смеха. Идут широко, как будто коридор для них тесноват, как будто они могут раздвинуть стены, если захотят.

Первый — старик. Седина на висках, лицо красное, нос картошкой, губы важные, поджатые.

А за ним — второй.

Я смотрю — и мир останавливается.

Темные глаза. Жесткая челюсть. Шрам над губой. Плечи широкие, костюм сидит как влитой. Он говорит что-то старому, усмехается, поправляет галстук.

Я не могу дышать.

Сердце — бах.

Бах! Бах!

В ушах шум, в глазах темнеет.

Это он. Вася. Мой Вася.

Который приезжал в Ховрино в куртке и кроссовках. Который трахал меня скалкой на столе в муке на столе. Который… который…

Нет. Нет, нет, нет.

Не может быть. Это не он. Это ошибка. Просто похож. Просто темные глаза, просто лицо... просто ширина плеч. Мало ли мужиков с такими глазами? Мало ли у кого шрам над губой?

Этот мужчина вон в каком костюме. Дорогом. Такой костюм стоит как моя зарплата за год. За два года.

Это не он...

Я сейчас провалюсь сквозь землю. Только чтобы он не посмотрел. Только чтобы прошел мимо. Я сейчас стану маленькой, я стану невидимкой, я растворюсь, я… я…

Они идут прямо на меня.

Я пытаюсь отступить. Пятка скользит по мокрому паркету! Нога едет! Я машу руками, хватаюсь за воздух, за швабру, за ведро, за стену — за что угодно. Не сейчас!

Не падать! Не при нем! Только не при нем!

Он поднимает глаза. Смотрит прямо на меня.

Взгляды наши встречаются.

Мир сворачивается в трубочку. Звуки исчезают. Люди исчезают. Коридор исчезает. Остаются только его глаза. Темные. Глубокие.

Я смотрю в них, и в первую секунду — ничего. Пустота. Как на пустое место. Как на ведро с тряпками... Как на пятно на полу...

Но я успеваю заметить.

Секунда. Одна секунда. Моргнуть не успеть. Его зрачки дергаются. Расширяются. На долю мгновения в этих темных глазах вспыхивает что-то — узнавание.

Узнавание.

Я вижу. Я вижу, как он понимает, кто перед ним! Как его тело на долю секунды замирает. Как мышцы на скулах напрягаются. Как воздух застревает у него в груди.

Он узнал меня.

Он узнал!

А потом — щелчок. Как выключатель. Как дверь, которую захлопнули перед носом. Его лицо становится каменным. Глаза — стеклянными. Пустыми. Он отводит взгляд. Смотрит мимо меня. На ведро. На стену. На любого, только не на меня.

Он делает шаг в сторону. Обходит меня. Не замедляясь. Не поворачивая головы.

Я отступаю. Ноги не слушаются, ватные, чужие. Пятка снова скользит. Я дергаюсь, хватаюсь за воздух, за швабру, за ведро — всё мимо!

Руки скользят, пальцы ничего не ловят!

Я лечу.

Медленно. Как во сне.

Как в замедленной съемке! Вижу, как ведро отлетает в сторону, как вода выплескивается дугой, как швабра падает, выбивая из паркета звон. Пол, который приближается, темный, блестящий, холодный.

Вода обжигает холодом, заливает лицо, попадает на щëки, на волосы. Спецовка намокает, прилипает к телу, липнет к коже. Паркет твердый, колени взрываются болью, локти горят, подбородок саднит.

Я лежу распластанная.

Голоса смолкают.

Тишина наваливается такой плотной, что кажется — её можно потрогать руками. А потом тишина трескается. Где-то далеко, за стеклянными стенами, женский голос ахает — тонко, удивлённо.

Кто-то из мужчин смеётся, коротко, будто подавился. Шорох ткани, переступ ногами, чьи-то ботинки скрипят по паркету.

Я поднимаю голову.

Каждое движение — как под водой. Вода стекает с волос, заливается в глаза, щиплет, размывает всё вокруг. Моргаю, вытираю лицо тыльной стороной ладони, снова моргаю. В ушах шумит, голова тяжёлая, как чугунная.

Он стоит прямо передо мной.

Совсем близко.

Руку протянуть — и достану до его ботинок.

Я смотрю снизу вверх, задрав голову, потому что он высокий, а я на полу, в луже. Он смотрит на меня сверху вниз. Глаза — ни тепла, ни холода, смотрят как на незнакомку.

— Лев Кириллович, вы в порядке? — голос из-за спины, заботливый.

Он не оборачивается. Даже не поворачивает голову. Не смотрит на того, кто спросил. Делает шаг.

Перешагивает.

Через лужу, которая расползлась по паркету мутным озером.

Через мои руки — я их не успела убрать, они так и остались лежать на мокром полу, растопыренные.

Его ботинок проходит рядом, вплотную к моим пальцам. Я смотрю на подошву.

Он идёт дальше, не оглядываясь. Голоса удаляются, тают, смешиваются с шагами, с эхом в коридоре. Кто-то снова смеётся. Щёлкает зажигалка. Дверь переговорной открывается, пропускает шум, закрывается — и всё стихает.

Я остаюсь одна.

Лежу на мокром полу. Холод пробирается под кожу, к костям. Колени саднит, локти горят, в груди — пустота. Не боль. Не обида.

Пустота.

Такая, что дышать нечем.

Встать не выходит. Слишком больно ударилась. Усилием воли откидываю тело на спину. Смотрю в потолок. Белый, высокий, с точечными светильниками, которые горят ровным спокойным светом.

Это... Это просто не он. Да. Не он. Такой мужчина, как этот, никогда бы на меня не посмотрел.

Лев

Топорков сдох через сорок минут.

Перестал существовать как самостоятельная единица. Превратился в трясущуюся массу, которая только и могла, что выводить закорючки там, где я тыкал пальцем.

Я готовился к часу. Может, полутора. Старый хуй обожал разводить сопли, тянуть кота за яйца, делать вид, что у него ещё есть выбор.

Но сегодня я вошёл в такой раж, что к седьмой минуте его губы сжались в нитку.

К двадцатой голова заходила вверх-вниз, как у ебанного болванчика на приборной панели.

К тридцать пятой его собственный зам уже тянулся за ручкой.

Страх — лучший продажник. Лучший наркотик. Лучшая смазка для чужой воли.

— Лев Кириллович, — выдавил Топорков, выводя последнюю закорючку. — С вами опасно иметь дело.

Мы вышли в коридор.

Я сжал его вялую ладонь. Хлопнул по спине так, что он кашлянул.