— Ты тяжелый, — прошептала она.

— Знаю, — сказал я.

— Не хочу, чтобы ты убирался.

— Я и не собирался.

Я перекатился на бок. Притянул её к себе, обнял, уткнулся носом в её волосы. Они пахли потом, слезами, сексом — всем тем, что было между нами за этот месяц. И этим запахом я мог дышать вечно.

— Лев, — сказала она.

— М-м-м?

— Я не хочу быть твоей игрушкой.

— Ты не игрушка, — сказал я. — Ты — моя женщина.

Она подняла голову. Посмотрела на меня. В глазах — всё ещё слезы, но уже другие. Не боли. Не страха. Чистые.

— Ты правда меня любишь? — спросила она. Тихо, как будто боялась, что громкий голос разрушит эту хрупкую правду.

— Правда, — сказал я. — Хотя сам не знаю, что с этим делать.

Она улыбнулась. В первый раз за этот вечер. И я понял, что ради этой улыбки готов на всё.

— Я тоже не знаю, — сказала она. — Но, наверное, разберёмся.

Я поцеловал её. В лоб. В нос. В губы.

— Разберёмся, — сказал я.

Месяц назад я проснулся на ковре в собственной спальне с женщиной, которая пришла ко мне продаваться, а осталась — потому что любит. И я, мать вашу, люблю её.

Впервые в жизни — по-настоящему.

Я смотрю на себя в зеркало. Тот же костюм. Те же часы. Те же глаза. Но что-то изменилось. Что-то внутри перестроилось, сдвинулось, встало на новое место.

Раньше я просыпался с мыслью: что сегодня я возьму. Контракт. Компанию. Женщину. Власть. Всё, что можно взять, я брал. И это было смыслом. Единственным.

Теперь я просыпаюсь и первое, что делаю, — смотрю на неё. На Дашу.

На её лицо, разметавшееся по подушке. На волосы, которые она больше не красит краской из коробки — теперь их приводит в порядок мастер. На губы, которые перестали быть бесцветными и потрескавшимися — потому что она наконец-то пьёт достаточно воды, не экономит на кремах и может себе позволить самое лучшее.

Она изменилась. Она распускалась, как цветок, который всю жизнь рос в тени, а потом вдруг оказался на солнце.

Она просто перестала прятаться.

Перестала сутулиться, натягивать на себя балахоны, чтобы никто не видел её прекрасных бёдер, её груди, её живота, который я целую каждую ночь. Теперь она ходит по дому в моих рубашках, распахнутых нараспашку, и я могу смотреть на неё часами.

Я нанял ей лучшего массажиста в городе. И спа-терапевта. И тренера по осанке — не чтобы она худела, а чтобы спина перестала болеть после двадцати лет работы на коленях.

Она сначала отказывалась. Я сказал: «Ты теперь моя женщина. Моя женщина достойна самого лучшего».

И теперь я смотрю, как она улыбается — расслабленно, по-детски.

Я кайфую от этого. Сука, как же я кайфую.

Не от секса — хотя секс отличный. А от того, что ей хорошо. От того, что она не боится. От того, что по утрам она первой тянется ко мне, а не я к ней. От того, что она смеётся. Громко, заразительно, откидывая голову назад, и в этом смехе — вся она, настоящая, без брони, без масок, без вечной готовности к удару.

Я смотрю на неё и понимаю: я не хочу её прятать. Я не хочу, чтобы она оставалась в этой квартире, пока я на работе. Я хочу, чтобы все знали. Чтобы весь город знал: эта женщина — моя. И я — её.

Репутация для мужчины это всё.

Раньше репутация для меня означала одно: меня боятся. Меня уважают. Меня не переходят дорогу. Моё имя открывает двери, закрывает рты, заставляет яйца сжиматься у тех, кто посмел встать на пути.

Теперь я хочу другого.

Я хочу, чтобы моя репутация означала: я — человек, на которого можно положиться. Я — мужчина слова.

По статистике самые лакомые сделки доверяют семейным людям.

Сегодня я впервые вывожу Дашу в свет.

Благотворительный вечер. Сбор средств для детских хосписов. Весь мой круг там будет. Партнёры, конкуренты, инвесторы, все, с кем я делаю бизнес, с кем делю миллиардные контракты, с кем пью виски после переговоров. Все, кто знает меня как Льва Барсова — человека, который берёт, ломает, побеждает. Сегодня они увидят меня другим.

Я заказал ей платье. Зелёное,под цвет её глаз. Туфли на каблуке. Украшения. Те, которые я подарил ей на прошлой неделе. Она плакала, когда открывала коробку. Сказала: «Никто никогда не дарил мне таких». Я сказал: «Теперь буду дарить чаще».

Она стоит перед зеркалом в спальне. Шикарно выглядит. Волосы уложены волнами ровными. Макияж как у женщины президента.

— Лев, — говорит она. Голос тихий, неуверенный. — Я не могу в этом выйти. Люди подумают…

— Что подумают? — спрашиваю я.

— Что я… что ты… — Она мнёт край платья пальцами. — Что у тебя вкус на женщин испортился.

Я подхожу к ней. Беру её за плечи, разворачиваю к себе. Смотрю в глаза — встревоженные, красивые.

— У меня великолепный вкус, — говорю я. — Ты — моя женщина. И я хочу, чтобы все это знали.

Она смотрит на меня, не веря. Я вижу, как она борется с собой, с этой привычкой быть невидимкой, быть той, кого стыдятся, кого прячут.

— Лев, — говорит она. — А если я опозорю тебя? Если я не умею вести себя в таких местах? Если я скажу не то, сделаю не так? Твои партнёры, твоя репутация…

— Моя репутация, — говорю я, и в голосе появляется та самая сталь, которая когда-то заставляла её сжиматься от страха, — моя репутация позволит мне привести на этот вечер любимую женщину. И если кто-то посмеет косо посмотреть на тебя — я сотру этого человека в порошок. Вместе с его бизнесом. Вместе с его жизнью. Я веду тебя туда, потому что я хочу, чтобы ты была рядом со мной. Во всём. Не в спальне. В моей жизни.

Она молчит. Слёзы текут по щекам, но она улыбается.

— Ты… — начинает она. — Ты правда этого хочешь?

— Правда, — говорю я.

Она кивает. Вытирает слёзы. Смотрит на себя в зеркало, расправляет плечи, поднимает голову.

— Тогда я готова, — говорит она.

Я смотрю на неё. На её профиль, на её шею, на руки, которые она больше не прячет. Она стоит передо мной — красивая, сильная, живая. Та, которую я вытащил из тени.

Та, которая вытащила меня из пустоты.

Но просто вывести её в свет, как мою женщину, недостаточно. Я понял это вчера. Посреди ночи. И сегодня половину дня метался по ювелирным магазинам в поисках того самого кольца.

Я делаю шаг назад. Она смотрит на меня, не понимая.

— Лев? Что ты…

Я опускаюсь на одно колено. Прямо на ковёр, который она выбрала. Прямо перед ней. В смокинге, в который я влез, чтобы идти на благотворительный вечер.

Она замирает. Смотрит на меня сверху вниз. Глаза расширены, губы приоткрыты.

— Лев… — шепчет она. — Что ты делаешь?

Я достаю из кармана коробку. Маленькую, бархатную, тёмно-синюю. Открываю.

Внутри — кольцо, что я с таким трудом выбрал. С бриллиантом. Не вульгарным. Простым, чистым, прозрачным. Как она. Как её глаза, когда она смотрит на меня без страха.

— Даша, — говорю я. Голос хриплый, не мой. — Я не умею говорить красиво. Я не умею обещать. Я никогда этого не делал. Но с тобой…

Я замолкаю. Подбираю слова. Впервые в жизни я не знаю, что сказать. Я, который переигрывал королей в переговорных, который ломал любую оппозицию, который всегда знал, какие слова нужно сказать, чтобы получить желаемое, — сейчас я стою на коленях и не могу выдавить из себя ни хера.

— С тобой я понял, что всё, что у меня было до тебя, — не было, — говорю я. — Деньги, контракты, власть. Всё это пустота. А ты — живая. Ты — настоящая. Ты — та, ради которой я хочу стать другим. Не Львом Барсовым, которого боятся. А просто мужчиной, который любит свою женщину.

Она плачет. Слёзы текут ручьями, капают на платье, на ковёр, на мою руку. Она не вытирает их.

— Вставай...

— Не встану, — говорю я. — Пока не скажешь.

— Что скажу? — Она уже улыбается. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь всё то, что она не умеет прятать.

— Что ты выйдешь за меня, — говорю я.

Она смотрит на меня. Глаза мокрые, блестящие, любимые. Она протягивает руку. Пальцы дрожат.