Две скамьи стояли по бокам — простые, без резьбы, без украшений. На стене — Знак Двуединого. Два переплетенных круга на темном дереве, один светлый, другой темный, соединенные так, что невозможно понять, где кончается один и начинается другой. В свете свечи они казались живыми — пульсировали, дышали, смотрели.

Влад стоял перед «алтарем».

Он не молился вслух — просто стоял, опустив голову, и в этой неподвижности было столько силы, что Алиса замерла на пороге, боясь нарушить. Пламя свечи отражалось в его темных волосах, делало их похожими на вороново крыло.

Услышав шаги, он обернулся.

В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, глубокие тени под глазами, плотно сжатые губы. Но глаза... глаза смотрели на нее так, будто видели не тело, не одежду, не маску — а то, что внутри.

— Баронесса. — Голос его звучал глухо, но в этой глухоте не было холода — только усталость и что-то еще, чему Алиса боялась дать название. — Спасибо, что пришли.

— Вы звали.

— Звал, — кивнул он, не отводя взгляда. — Завтра суд. Вы готовы?

— Готова.

Слово упало в тишину, как камень в глубокий колодец.

Влад шагнул ближе. Теперь между ними было меньше шага — расстояние, на котором слышно дыхание, на котором видно, как расширяются зрачки.

— Вы понимаете, что будет завтра? — спросил он тихо. — Канцлер — лис, он будет задавать вопросы с подвохом. Рутгер — волк, он будет рвать глотку. Свидетели, купленные за серебро, будут клясться, что вы лжете. А судьи... судьи будут смотреть на вас и прикидывать, кто больше заплатит.

— Понимаю.

— И вы не боитесь?

Алиса встретила его взгляд. Внутри дрожало все, но голос прозвучал ровно:

— Боюсь. Очень. Но это не помешает.

Влад смотрел на нее долго. Очень долго. Так долго, что свеча, кажется, успела прогореть на целый палец.

— Вы необычная женщина, баронесса, — сказал он наконец. И в голосе его не было привычной инквизиторской отстраненности — было что-то другое. Теплое. Живое.

— Я слышала.

— Я не про то. — Он шагнул еще ближе, и Алиса почувствовала запах — сухой, пряный, чуть горьковатый. Так пахнет ладан. И еще — железо. И кожа. И он сам. — Я видел много людей. Виновных и невиновных. Слабых и сильных. Тех, кто ломался на первом вопросе, и тех, кто молчал под пытками.

Он помолчал, и в этом молчании было столько боли, что у Алисы перехватило дыхание.

— Но таких, как вы... не видел.

— Хороших или плохих?

— Других.

Слово повисло между ними, тяжелое, как камень. Влад смотрел на нее, и в глазах его Алиса вдруг увидела то, что он так тщательно прятал за маской спокойствия. Одиночество. Усталость. И что-то похожее на надежду.

— Вы другая, — сказал он тихо, почти шепотом. — Я не знаю, откуда вы. Но вы не отсюда. Я чувствую это кожей. И это... — он запнулся, подбирая слово, — это пугает и притягивает одновременно. Как бездна.

Алиса молчала. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она знала, что должна что-то сказать, но слова застряли, рассыпались, не находили друг друга.

— Завтра, — выдохнула она наконец. — Завтра все решится.

— Завтра, — кивнул Влад. И добавил, не отводя взгляда: — Я буду там. Все время. Что бы ни случилось — я буду рядом. Обещаю.

В этом обещании не было пафоса. Не было громких слов. Была только тихая, твердая решимость человека, который привык отвечать за свои слова.

Алиса кивнула. Развернулась. Вышла.

Дверь за ней закрылась бесшумно.

В коридоре ждал Лева. Сидел, как каменное изваяние, и смотрел на дверь желтыми глазищами. Увидел хозяйку — поднялся, потянулся, зевнул.

— Все нормально, — сказала Алиса, и голос ее сел от напряжения. — Пошли завтракать.

Кот подошел, ткнулся носом в ногу, потерся — мол, я здесь, я с тобой, никуда не уходил.

Они пошли по длинным коридорам храма, и где-то в глубине все так же пели монахи — тягуче, древне, на языке, которого Алиса не понимала. Но теперь ей казалось, что она начинает понимать.

Хотя бы немного. Хотя бы самую малость.

День тянулся бесконечно. В каменной трапезной храма часы не тикали. Только свет медленно полз по стенам, выхватывая из полутени резные колонны, дубовые столы, застывшие в напряжении фигуры. Воздух был густым, пропитанным ладаном, старой бумагой и тем самым ожиданием, которое не выветривается, а оседает на плечах, как мокрая шерсть.

Алиса сидела за дальним столом. Перед ней — стопка листов, выданных Лютобором. Печати, подписи, даты, списки свидетелей, копии доносов, финансовые выписки, которые стоили больше, чем весили. Она перебирала их медленно. Пальцы скользили по шершавой бумаге, ища зацепки, повторы, слабые места. Каждый лист — камень в стену, которую они завтра будут штурмовать. Или которой будут завалены сами.

В углу, на каменной скамье, сидел Михай. Нож в его руках ходил по оселку с ровным, монотонным шорохом. Шурк. Шурк. Шурк. Уже в сотый раз. Лезвие было острым до безумия, но он не останавливался. Это был не ритуал ухода за оружием. Это был способ удержать руки при деле, когда мозг метался между «если» и «когда».

Лютобор ходил по трапезной из угла в угол. Сапоги глухо стучали по каменным плитам. Шаг — поворот — шаг. Как зверь в клетке, чьи размеры он уже вымерил до последнего дюйма. Плечи напряжены, взгляд устремлен в пол, но не видит его. Видит завтрашний зал. Судей. Рутгера. Неизвестность.

— Перестань, — сказала Алиса, не поднимая глаз от бумаг. Голос прозвучал ровно, но в нем была сталь. — Сам нервничаешь и меня нервируешь.

— Я не нервничаю. Я думаю, — отозвался Лютобор не останавливаясь.

— Думай сидя.

Он замер. Повернулся. Усмешка тронула губы — кривая, нервная, но живая.

— Ладно.

Сел напротив. Дерево скрипнуло под его весом. Взял со стола кружку с остывшим травяным отваром, покрутил в пальцах, будто пытаясь прочитать в темной жидкости ответ.

— Знаете, баронесса, — начал он тихо. — Я ведь не думал, что дойдет до суда. Думал, Рутгер сдастся сам, когда увидит документы. Когда поймет, что пахнет жареным, и жарить будут его.

— А он не сдался.

— Не сдался. — Лютобор поставил кружку. Стукнул дном о стол, слишком резко. — Значит, у него есть козырь.

— Какой?

— Не знаю. — Взгляд поднялся к ней. В глазах — тень, которую не рассеять словами. — Но есть. Рутгер не рискует, если не держит в рукаве то, что перекроет стол. Иначе он не сидел бы так спокойно, пока мы готовим обвинение.

Алиса отложила бумаги. Листы легли ровно, один на другой, как кладка. Она провела ладонью по внутреннему карману платья. Жетон отозвался привычной тяжестью. Не холодел. Не грел. Просто был. Якорь. Напоминание о границе, которую она уже пересекла.

— Мы справимся, — сказала она. — У нас правда.

— В столице правда ничего не стоит, — горько усмехнулся Лютобор. Усмешка не коснулась глаз. — Здесь ценятся деньги и связи. Правда — это просто чернила на бумаге, пока ее не оплатят тем, кто сидит выше.

— У нас есть и то, и другое, — Алиса не отводила взгляда. — Деньги — ваши. Связи — канцлера и Влада.

Лева, до этого дремавший на широком подоконнике, открыл один глаз. Посмотрел на них. Не мяукнул. Просто переложил голову на лапы. Наблюдал. Слушал. Считывал.

Лютобор посмотрел на нее. Долго. Изучающе. Будто впервые видел не баронессу в чужом платье, а женщину, которая стоит на краю, но не дрожит.

— Вы всегда такая уверенная?

— Я всегда такая, — ответила она. Сухая улыбка тронула губы. — Жить, оглядываясь, надоело. Проще смотреть вперед. Даже если там темно.

Он рассмеялся. Впервые за долгое время. Звук вырвался неожиданно — не громкий, но живой, сбивший тяжесть в комнате, как первый луч солнца сбивает иней с камня.

— С вами не соскучишься, баронесса.

За окнами храма гудела столица. Где-то вдали били колокола. Отмеряли время. Но внутри, за каменными стенами, время будто остановилось, уступая место тишине. Той самой, что не пугает. А готовит.