Алиса хотела ответить, хотела обнять его, зарыться лицом в эту серую шерсть, пахнущую лесом и грозой, но вдруг мир вокруг взорвался светом.

Она проснулась.

Рывком села на постели, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, на лбу выступил пот.

В комнате было темно. Только луна светила в окно, затянутое бычьим пузырем, бросала мутные пятна на пол, на стены, на кровать.

Рядом, свернувшись клубком, спал Лева.

Обычный кот. Серый, пушистый, с белой грудкой. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на нее сонно, муркнул вопросительно: чего вскочила, спать же надо?

Алиса протянула руку, погладила его по голове. Лева зажмурился, заурчал, ткнулся носом в ладонь.

Теплый. Живой. Родной.

— Я с тобой, — шепнула она его же слова.

Лева муркнул согласно. Мол, конечно, а ты думала, я куда денусь.

Алиса легла обратно, прижала кота к себе. В груди все еще пульсировало тепло — то самое, из сна. Камень под рубашкой был горячим.

Она закрыла глаза и улыбнулась в темноту.

Теперь она знала точно: она не одна. И Лева — не просто кот. Он — хранитель. Ее хранитель.

И пусть только кто-то попробует встать у них на пути.

Лева спрыгнул с кровати первым. Еще до того, как Алиса успела открыть глаза, он уже стоял у двери — напряженный, как струна, шерсть на загривке встала дыбом, из горла вырвалось тихое, вибрирующее рычание, которого она никогда от него не слышала.

И тогда она тоже услышала.

Шаги. Не в доме — снаружи, на улице, под окнами. Много шагов. Крадущихся, осторожных, но слишком много для случайных прохожих. Снег скрипел под десятками ног, и в этом скрипе слышалась смерть.

Алиса вскочила в одно мгновение. Платье натянула через голову, пальцы дрожали, но она заставила их слушаться. Нож — тот самый, что всегда лежал под подушкой, — схватила, выдернула из ножен. Лезвие блеснуло в лунном свете.

В коридоре грохнули шаги — не беспорядочный топот, а тяжелый, отточенный бег, от которого вибрировали половицы и дрожали свечи в нишах. Михай уже был на ногах. Алиса слышала, как он на ходу натягивает сапог, как скрипит кожа, как пальцы, привыкшие к оружию, дрожат, но движения остаются выверенными, экономными.

— Барыня! — крикнул он из-за двери, и голос его резанул тишину, как меч по стеклу. — Не выходите! Запритесь!

Но дверь уже была приоткрыта.

Снизу ударил звук — короткий, сухой треск, за которым последовал гулкий, сотрясающий стены удар. Третий. Дубовая, окованная железом дверь, которую все считали неприступной, подалась с визгом вырванных петель и обрушилась внутрь, подняв облако древесной щепы и ледяного ночного воздуха. Таран. Значит, не воры. Не случайность. Готовились. Изучали. Знакомились с планом дома до последнего гвоздя.

И тут же — хаос, рожденный из холодной дисциплины.

Крики. Лязг стали о сталь, от которого ныли зубы. Топот сапог по мраморному полу холла — скользящий, быстрый, как по льду. Кто-то заорал — высоко, срывающееся, по-человечески страшно — и звук оборвался, захлебнувшись в мокром, булькающем хрипе.

Алиса не думала. Тело рвануло вперед раньше разума. Коридор сузился, стены поплыли в периферийном зрении. Она обогнала Михая на повороте, чувствуя, как его ладонь в последний миг попыталась ухватить край ее платья, но пальцы лишь сорвались с ткани.

То, что она увидела в холле, впечаталось в память навсегда.

Люди в темном. Человек десять, может двенадцать. Без гербов, без опознавательных знаков. Только плотная кожа, глухие сапоги, плащи, стеганные так, чтобы гасить удары. Они не кричали. Не улюлюкали. Работали. Как отлаженный механизм. Как мясники, которым не платят за эмоции. Наемники. Элита.

Четверо охраны Лютобора дрались, загнанные к колоннам, но их ярость была дикой, отчаянной. Они рубили, кололи, отступали на полшага, чтобы выиграть долю секунды для замаха. Но силы были неравны.

Один из охранников уже лежал у мраморной вазы. Руки судорожно сжимали распоротый живот, пальцы скользили по мокрому, дыхание вырывалось короткими, свистящими толчками. Второй отбивался от двоих одновременно. Его меч ходил тяжелее, лезвие садилось в воздух, будто вязло в смоле. Он пропустил удар по щиту, оступился на разбитой плитке, упал на колено, но все еще держал клинок перед собой, дыша часто, неровно, глаза широко раскрыты от боли и усталости.

У лестницы бился Лютобор. Он занял третью ступень — узкую, неудобную для атакующих, но дающую ему высоту и защиту флангов. Никто не мог зайти сбоку, не подставив шею под удар. Он рубился не как дворянин на турнире, а как человек, у которого за спиной больше нет земли. Меч пел в воздухе, оставляя бледные, смазанные дуги в полумраке, описывая жесткие, экономные восьмерки. Двое нападавших уже лежали у его ног. Один — с рассеченным плечом и вывернутой кистью, второй — с пробитой грудью, где лезвие вошло по самую гарду. Лютобор не смотрел на них. Его взгляд был прикован к центру, дыхание ровное, но в висках пульсировала жила. Кровь на рукаве была чужой. Пока.

— Назад! — заорал Михай, оттесняя Алису обратно в коридор. Его ладонь легла на плечо, тяжелая, железная, не терпящая спора. — Не лезь, дура!

Он встал между ней и проломом в холл, меч уже в руке, клинок слегка дрожал — не от страха, от напряжения мышц, готовых сорваться в следующее мгновение. Спина его была прямой, ноги — широко, в стойке, которую не ломают с первого удара.

Но Лева уже прыгнул.

Он сорвался с места, как серая молния, пролетел мимо Михая, мимо Лютобора, врезался в первого нападающего — прямо в лицо. Когти вспороли щеку, зубы вцепились в нос, и мужик заорал дурным голосом, роняя меч, пытаясь содрать с себя это вопящее, рычащее, кусающееся нечто.

Второй замахнулся мечом, целя в кота, но Лева уже ушел — метнулся к следующему, вцепился в ногу, рванул сухожилие, и тот рухнул, подмяв под себя товарища.

— Черт! — вырвалось у нее, и тело сработало раньше мысли. Не думая. Вспомнило то, что мозг давно отложил в дальний ящик: жесткий толчок локтем в солнечное сплетение, резкий подкат каблуком по подъему стопы, короткий удар ребром ладони в запястье. Приемы из спортзала, отработанные до мышечной памяти, сработали как спусковой крючок. Михай охнул, пальцы разжались, и она рванулась вниз по лестнице, не оглядываясь.

Нож в руке. Холодная рукоять, но на груди — жжет. Не просто греет, а пульсирует, отдает в кости тяжелыми, ритмичными толчками, будто второе сердце проснулось под тканью. Время замедлилось. Сгустилось, как вода перед прыжком. Звуки боя распались на отдельные фрагменты: лязг клинка, хрип, скользящий шаг, тяжелое дыхание. Тот же самый фокус, что был тогда, на дороге, когда тетива врезалась в пальцы, а мир сузился до одной точки. Только сейчас вместо стрелы — нож. И вместо мишени — люди.

Она врезалась в схватку сбоку, из тени колонны, откуда ее не ждали. Первый попался под руку — разворачивался, не заметив ее. Нож вошел в мягкое место под челюстью, туда, где кожаный нагрудник не защищал, где артерия бьется в миллиметре от кожи. Брызнуло теплым. Мужик захрипел, глаза полезли на лоб, тело рухнуло на нее всем весом. Она уперлась плечом в каменный пол, толкнула его в грудь, освободила руку. Клинок выскользнул, оставив в ране красную щель.

Второй уже развернулся. Широкий замах, меч свистнул в воздухе, рассекая пыль и дым. Она не стала блокировать — ушла вниз, нырнула под траекторию удара, почувствовала, как ветер от клинка обжег волосы. И ткнула. В спину, ниже лопатки, туда, где заканчивается броня и начинаются почки. Раз. Два. Три. Не удары — толчки. Короткие, вбитые в мышцы, до самого корня. Мужик дернулся, выдохнул что-то невнятное, колени подломились, и он осел на мрамор, оставив на полу темную, быстро расплывающуюся лужу.

Шаги. Тень накрыла ее сзади. Ручища, как тиски, сомкнулась на шее. Пальцы врезались в горло, пережимая сонные артерии. Воздух кончился. В ушах зазвенело, пятна поплыли перед глазами. Она пыталась ударить локтем назад, царапала ногти по коже, но хватка была мертвой, каменной. Мир сузился до точки. До пульсации жетона на груди. До собственного сердца, бьющегося в горле.