Кроме следов.

Они были повсюду.

Волчьи. Крупные, четкие, вдавленные в снег до самой земли. Стая обошла избушку кольцом. Не раз, не два — они кружили, подходили к порогу, к окнам, к углам сруба, замирали. Дышали. Слушали. Но не переступили черту.

— Лева, — выдохнула Алиса. Пар вырвался из губ облачком и тут же растаял.

Кот уже сидел на перилах. Хвост обмотал лапы. Смотрел на следы не со страхом. С тем спокойным, древним презрением, какое бывает у существ, помнящих времена, когда волки еще кланялись луне не из страха, а из уважения.

Дверь скрипнула. Первым вышел Михай — потер шеей, зябко крякнул, уставился в снег. За ним, прикрывая проем плечом, появился Лютобор. Меч уже был в руке. Не обнажен, но рука лежала на рукояти, как на старой клятве.

— Мать честная, — пробормотал Михай. Голос сел. — Стая. Голов десять. Не меньше.

— Почему не напали? — Лютобор не сводил глаз с дорожек. Пальцы медленно провели по краю отпечатка. Снег был плотным, но не примятым. Они не рвались внутрь. Они проверяли.

Алиса перевела взгляд на Леву. Кот сидел неподвижно. Только уши слегка повернуты к лесу.

— Может, чуяли, что тут не просто люди, — сказала она тихо.

Михай фыркнул, но без насмешки. Просто усталостью.

— Волки зимой голодные. На все кидаются. А тут — обошли, постояли и ушли. Не иначе, как чуют подвох.

— Не подвох, — Лютобор поднялся. В голосе звенела тихая уверенность. — Волки умнее, чем думают охотники. Они чуют силу. И слабость. И границы. Здесь граница была. Они ее признали.

Он посмотрел на Леву. Кот ответил долгим, тяжелым взглядом. В нем не было угрозы. Было напоминание.

Алиса вдохнула. Воздух обжег легкие. Она знала: они ушли не навсегда. Они просто отступили. Как вода перед камнем. Но камень не вечен.

— Седлаем, — сказала она. Голос не дрогнул. — Выезжаем, пока тропу опять не занесло.

Лева спрыгнул с перил. Прошел мимо, задел ногу. И первым направился к саням.

Дорога до тракта заняла полдня — или три вечности, если мерить не часами, а ударами сердца и хрустом наста под копытами. Снег был рыхлым, глубоким, и лошади выбивались из сил уже к полудню.

Лютобор ехал впереди. Михай правил санями, то и дело спрыгивая в сугроб, упираясь плечом в полозья, толкая, матерясь сквозь зубы, снова запрыгивая. Руки его покраснели до багрового, пальцы одеревенели.

Алиса сидела, прижимая к груди Леву. Кот грелся под тулупом, тихонько мурлыкал в такт скрипу полозьев. Она смотрела, как лес по сторонам редеет — сосны уступают место березняку, березняк — кустарнику, а потом и вовсе расступается, обнажая белые, выстуженные поля. Воздух стал другим: не хвойным, а открытым, пахнущим дымом и далекой цивилизацией.

К вечеру впереди, за линией пригорка, показались огни. Не костры, не пожар — ровные, желтые, упорядоченные. Предместья.

— Предместья, — сказал Лютобор, подъезжая ближе. Голос его осип от холода и молчания. — До столицы еще верст десять. Здесь можно заночевать. Или ехать дальше?

Алиса провела рукой по заиндевевшей щеке. Посмотрела на небо — тяжелое, готовое разразиться новой метелью. На сани, на измученных лошадей, на Михайло, уже вытирающего лицо рукавом.

— Едем, — сказала она. — Пока не замело.

Они поехали дальше. И столица возникла из темноты неожиданно.

Сначала — стена. Высокая, каменная, уходящая в сумрак по обе стороны, словно каменный хребет спящего зверя. Башни через каждые сто шагов, на зубцах мерцали факелы, их пламя трепетало на ветру, высекая из тьмы силуэты алебард и шлемов. У ворот стояла стража — не лесные дозорные в лохмотьях, а люди в одинаковых плащах, с четкими лицами и спокойными, оценивающими взглядами.

Лютобор подъехал, остановил коня. Сказал что-то низким, ровным голосом. Достал из-за пазухи сверток пергамента, подал. Стражник развернул, пробежал глазами строки, кивнул. Не спросил ничего лишнего. Махнул рукой — проезжайте.

Ворота отворились с тяжелым скрипом, и они въехали.

Алиса замерла. Смотрела во все глаза.

Дома здесь были не бревенчатые, а каменные — в два, а то и в три этажа, с острыми крышами и окнами, за которыми горел теплый свет. Улицы мощеные, хоть и под слоем снега, но уже протоптанные до брусчатки колеями и следами. Фонари — настоящие, чугунные, с толстыми стеклами и масляными лампами внутри — висели через каждые несколько шагов, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Люди, даже в этот поздний час, не спали. Ходили толпами, кутаясь в меха и шерсть. Возницы покрикивали на лошадей, где-то смеялись, где-то резко переругивались. Запахи били в нос: жареное мясо, уголь, конский навоз, дешевые духи, сырость камня.

— Как в другом мире, — выдохнула Алиса. Голос прозвучал чужим в этом гуле.

— Так и есть, — отозвался Лютобор, не оборачиваясь. В его тоне не было иронии. Только констатация. — Добро пожаловать в столицу, баронесса.

Лева высунул нос из-под воротника тулупа. Огляделся. Чихнул — резко, недовольно. И снова спрятался, прижав уши.

— Ему не нравится, — заметил Михай, поправляя вожжи.

— Мне тоже, — призналась Алиса. Холод пробирает до костей, но дело не в нем. В воздухе висело что-то плотное, невидимое, как напряжение перед грозой. — Но делать нечего.

Лютобор свернул с главной улицы в переулок. Потом в другой. Гул позади стал глуше, фонари реже, снег — чище, нетронутый сапогами и колесами. Наконец они остановились у высокого дома. Трехэтажный особняк, темный, молчаливый, с коваными воротами, покрытыми инеем. Окна на первом этаже были затемнены. На втором — в одном горел слабый, ровно горящий свет.

— Мое городское жилье, — сказал Лютобор, останавливая коня перед коваными воротами. Голос прозвучал ровно, без гордости и без извинений. — Скромно по столичным меркам. Но безопасно.

Михай спрыгнул в снег, отряхнул полы, подошел к воротам. Постучал — трижды, четко, как требовал негласный городской обычай.

Тишина. Потом — тяжелый, размеренный шаг из глубины двора. Металлический лязг засова. Дверь отворилась.

На пороге стоял слуга. Высокий, прямой, в темной ливрее с едва заметной вышивкой на воротнике. Лицо — как вырезанное из дерева: ни любопытства, ни удивления, только готовность.

— Подготовь комнаты для гостей, — сказал Лютобор, не слезая с седла. — И ужин. Нагрей воды. Все, как обычно.

— Слушаю, господин, — голос слуги был тихим, ровным, без единой лишней интонации. Он шагнул в сторону, пропуская их внутрь.

Они вошли. Дверь за спиной захлопнулась, отрезая ветер, холод, гул улицы. Внутри сразу ударило тепло — сухое, живое, пахнущее дровами, воском и чем-то пряным, мясным, тягучим. У Алисы перехватило дыхание. Желудок, молчавший последние сутки, внезапно напомнил о себе резким, болезненным спазмом. Она даже не успела осознать, как сильно устала.

— Прошу, — Лютобор указал на широкую лестницу с перилами из темного дерева. — Комнаты на втором этаже. Располагайтесь. Ужин через час.

Он не добавил «отдыхайте». Не спросил «как сомочувтвие». Просто развернулся и пошел по коридору, его шаги тонули в толстом ковре, а плащ скользнул по стене, оставив на ней легкий шорох.

Алиса поднялась. Доски не скрипели. Дверь в отведенную ей комнату открылась легко.

Внутри было... правильно. Кровать — настоящая, высокая, с пышной периной и тяжелым одеялом. Массивный стол, резной стул, умывальник с медным кувшином и тазом. На полке — стопка чистых полотенец, сложенных углом. На стене — зеркало в серебряной раме. И ни одной картины. Ни портретов. Ни гербов. Стены были чисты, как в гостинице для тех, кто не любит оставлять следов. Свечи в подсвечниках уже горели, отбрасывая мягкий, ровный свет.

Она медленно сняла тулуп, повесила его на крюк. Пальцы дрожали — не от холода, от внезапной, почти физической разрядки.

— Лева, — она посадила кота на покрывало, — мы в раю.

Кот обошел кровать по краю, принюхался к ножкам, покрутился три раза и улегся, свернувшись в плотный ком. Глаза прикрыл, но уши остались повернуты к двери. Хвост лежал неподвижно, как прижатый клинок.