Алиса хмыкнула.

— Пусть копает, — отрезала Алиса. — Я Искра фон Эйден. Вдова. Живу в развалинах. Кормлю людей. Чиню печь. Что тут подозрительного?

Михай поднял глаза, посмотрел на нее долгим взглядом.

— То, как вы это делаете, — сказал он тихо. — Словно не учились, а всегда знали. Словно не здесь родились. Словно...

— Словно бабка у меня была хорошая, — перебила Алиса жестко. — И все. Других версий нет. Ясно?

— Ясно, — кивнул Михай и встал. — Пойду дрова колоть. Запас нужен.

Он ушел, а Алиса осталась сидеть на крыльце, глядя на закат.

Лева вздохнул во сне.

— Знаю, — сказала она ему. — Он тоже заметил. И тот заметил. Все замечают. А я ничего не могу с этим сделать.

Кот только шевельнул ухом.

К вечеру пришел Спиридон.

Он был трезв, хмур и принес две новые заслонки — поменьше, для печурок в людской.

— Даром, — буркнул он, когда Алиса спросила, сколько должна. — Не надо мне ничего. Вы людей кормите, я работу делаю. Так и сочтемся.

Алиса приняла заслонки, повертела в руках. Работа была тонкая, узорчатая — опять два круга, переплетенные воедино.

— Ты все знак свой ставишь? — спросила она.

— Не мой, — Спиридон нахмурился. — Древний это знак. Еще до Двуединого был. Равновесие значит. Свет и Тьма, огонь и вода, жизнь и смерть. Все вместе. Кто этот знак ставит, тот... ну, равновесие блюдет.

— А ты блюдешь?

— Пытаюсь, — буркнул Спиридон и ушел, не прощаясь.

Алиса смотрела на знак и думала. Равновесие. Велена говорила про равновесие. Что она, Искра, здесь, чтобы его вернуть. Что это значит? И при чем тут она, шеф-повар из Москвы, которая хотела только выжить и отомстить за чужого ребенка?

Лева ткнулся носом в руку — мол, не парься, пойдем лучше спать.

— Пойдем, — вздохнула Алиса.

Ночью ей снова снился сон.

Только на этот раз он пришел не как чужое воспоминание, не как страшный фильм, в котором она была зрителем, — а как что-то иное. Более глубокое. Более древнее. Сон дышал.

Алиса стояла на поляне, и трава под ногами была мягкой, как шерсть, и светилась изнутри бледным, лунным светом. Вокруг, огромные, выше человеческого роста, поднимались камни — не те грубые валуны, что лежали за башней, а настоящие менгиры, тесаные, покрытые узорами, которые, казалось, двигались, если смотреть краем глаза. Мох свисал с них седыми космами, и в этом мхе мерцали крошечные огоньки — светлячки, или что-то похожее, только холодное, неживое.

В центре поляны горел костер.

Но пламя в нем было странным — синеватым, почти прозрачным, с редкими вкраплениями белого. Оно не грело. Алиса протянула руку — и не почувствовала тепла. Только легкое покалывание, будто воздух вокруг был наэлектризован. Огонь жил своей, отдельной жизнью: он не пожирал дрова, сложенные внизу, а струился над ними, танцевал, не касаясь, и от этого танца веяло древностью, той, от которой замирает сердце.

По краям поляны, у двух самых высоких камней, стояли фигуры.

Одна — в белом, до того белом, что глаза слепило. Другая — в черном, таком густом, что, казалось, сама тьма сгустилась и приняла человеческий облик. Лиц не было видно — только силуэты, только присутствие. Они не двигались, но Алиса чувствовала их взгляды — тяжелые, пронизывающие, видящие насквозь.

— Ты пришла, — сказал белый. Голос его звучал отовсюду и ниоткуда — он был в шелесте листвы, в треске синего огня, в дыхании ветра.

— Мы ждали, — отозвался черный, и голос его был глубок, как колодец, и холоден, как зимняя ночь.

Алиса хотела спросить, кто они, но язык будто прилип к небу. Вместо этого вопрос прозвучал внутри, эхом отдался в висках.

— Кто вы?

— Мы — то, что было до, — ответил белый, и в его голосе послышался шум дождя, падающего на камни тысячи лет назад.

— Мы — то, что будет после, — ответил черный, и в его голосе завыла вьюга, что заметет эти камни, когда людей не станет.

— Мы — равновесие, — сказали они вместе, и от этого слияния голосов воздух вокруг задрожал, пошел рябью, будто время и пространство качнулись, пропуская через себя что-то огромное, невыразимое словами.

Алиса стояла, вцепившись взглядом в две фигуры, и чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Словно старые стены рушатся, открывая проходы туда, куда она боялась заглядывать.

И тогда она увидела третью.

Между ними, в самом центре, там, куда падал синий свет костра, стояла маленькая, сгорбленная фигура. Темный платок, узловатые руки, спина, согнутая годами. Старуха медленно повернулась — и Алиса узнала Велену.

Но это была не та Велена, что сидела в своей избушке и пряла кудель. Эта Велена светилась. Тонкое, едва уловимое сияние шло от нее — не белое и не черное, а какое-то промежуточное, сумеречное, цветом похожее на предрассветное небо. Глаза ее были открыты, и в них плясали отблески синего пламени.

— Ты знаешь, что делать, — сказала Велена.

Голос ее звучал не как обычно — дребезжащий, старческий. Он был молодым, сильным, наполненным той силой, что течет в жилах земли, что поднимается соками по стволам деревьев, что заставляет траву пробивать асфальт.

— Ты всегда знала. Просто вспомни.

Алиса хотела спросить — что вспомнить? Как? Когда? — но вместо слов из горла вырвался только хриплый вздох. Она шагнула вперед, к старухе, к двум фигурам, к синему огню, и вдруг почувствовала, как земля под ногами перестала быть твердой.

Она проваливалась.

Медленно, плавно, как в воду, как в сон внутри сна. Камни уходили вверх, фигуры таяли, синий огонь разгорался ярче, заливая все вокруг своим нереальным светом, и последнее, что она увидела перед тем, как проснуться, — глаза Велены. Черные, глубокие, они смотрели прямо в душу и улыбались.

— Вспомни, — шепнул ветер.

— Вспомни, — отозвались камни.

— Вспомни, — пропел синий огонь.

Алиса открыла глаза.

Было темно. Лева сопел где-то в ногах, свернувшись пушистым клубком. За окном, затянутым бычьим пузырем, едва брезжил рассвет — серый, зябкий, обыкновенный.

Никакого синего огня. Никаких камней. Никаких жрецов в белом и черном.

Но внутри, в самой глубине, что-то изменилось. Что-то сдвинулось, открылось, задышало.

Алиса села на постели, прижала руки к груди и попыталась понять — что это было? Сон? Видение? Разговор с богами, в которые она не верила?

— Ты знаешь, что делать, — прошептала она в темноту слова Велены. — Ты всегда знала. Просто вспомни.

Лева заворочался, недовольный, что его потревожили, и ткнулся носом ей в ногу — мол, спи, хозяйка, утро вечера мудренее.

Алиса погладила кота и легла обратно. Закрыла глаза.

— Дурацкий сон, — шепнула Алиса коту.

Кот согласно моргнул.

Она лежала, смотрела в потолок и думала. Велена. Равновесие. Знак Спиридона. Инквизитор, который смотрит слишком внимательно. Рутгер, который готовит нападение. И где-то там, в столице, Лютобор, брат мужа, который может объявиться в любой момент.

Слишком много всего для одной бывшей поварихи.

— Я справлюсь, — сказала она в темноту. — Я всегда справлялась.

Лева вздохнул, свернулся клубком и засопел.

Утро наступило слишком быстро. Ее разбудил запах.

Не просто запах — наждак, долбивший в нос с такой силой, что глаза открылись сами собой. Алиса села, принюхалась. Что-то горелое, кислое и одновременно приторное.

Лева на печи закашлялся.

— Михай? — позвала она.

Тишина.

Алиса натянула тулуп, выскочила на крыльцо и замерла.

У людской стоял столб черного дыма. Не пожар — дым валил из трубы густо, как из паровоза, но без огня. Вокруг суетились бабы, махали руками, Пахом орал на кого-то, Спиридон с топором бежал к проруби.

— Что случилось?! — Алиса рванула к людской, проваливаясь в снег.