— Ты не сгоришь, — сказала Велена твердо. — В тебе огонь есть. Искра. Не зря тебя так зовут.

Алиса сидела, боясь пошевелиться. Слова падали в нее, как семена в готовую землю, и что-то прорастало там, внутри, — что-то важное, чему она пока не могла дать названия.

Лева на лежанке мурлыкал — ему было все равно, из какого мира хозяйка. Миры мирами, а чесать за ухом надо сегодня.

— Ладно, — Велена вдруг встала — легко, будто не было за плечами восьмидесяти лет, — зашаркала к печи, достала оттуда горшок, поставила на стол. — Ешь давай. С дороги голодная. А я тебе про глину расскажу.

Еда оказалась простой до неприличия: похлебка с грибами, в которой плавали разваренные крупинки какой-то крупы, ломоть ржаного хлеба, темного и плотного, как кирпич, травяной взвар в глиняной кружке. Но вкус был — настоящий. Домашний. Такой, от которого внутри разливается тепло, даже если на улице холодно и сыро.

Алиса ела и слушала.

— Глина белая есть за оврагом, где ручей поворачивает. — Велена сидела напротив, сцепив узловатые пальцы на столе. — Там холм такой, лысый. Место старое, еще до людей там капище было. Глина там особенная, огня не боится, держит жар. Наши предки из нее горшки для священного огня делали. Тысячу лет стоят, не трескаются.

— А как ее взять? — спросила Алиса, отставляя пустую миску.

— С умом. — Велена подняла палец. — Возьмешь много — обидишь землю. Земля помнит обиду. Придешь на холм, поклонись. Хлеб положи у корней — там старый дуб растет, он сторож. Горсть зерна брось. Или молока плесни. Земля добро помнит.

Алиса кивнула, запоминая каждое слово. В ее мире такие советы сочли бы суеверием. Здесь это было знанием — таким же важным, как рецепт кладочного раствора.

— А раствор? Для кладки? — спросила она. — Из чего делать?

— Известь нужна. — Велена покачала головой. — А известь из камня делают. Известняк у нас есть, в скалах за лесом. Хороший камень, белый, чистый. Жжешь его — получаешь известь. Только там опасно.

— Где?

— В скалах. — Велена понизила голос, и в нем проступила древняя, как этот лес, осторожность. — Звери там водятся. И не только звери.

Алиса ждала, затаив дыхание.

— Тени, — сказала Велена тихо. — Старые тени. Те, кто жил здесь до людей. Они спят под скалами, в пещерах. Но если разбудить — не обрадуешься. За известняком ходить надо зимой, когда холодно, когда они крепче спят. А сейчас — рано. Обожди до холодов.

Она помолчала, глядя в огонь, и Алиса увидела, как в глазах ее отражаются языки пламени — будто она видит не печь, а что-то другое, далекое.

— Месяц-другой потерпи. Печь пока без извести сложи, на глине. Глина хорошая — схватится крепко. А как снег ляжет — пойдешь за камнем. Я провожу.

— Вы? — Алиса удивилась. — Вы пойдете?

— Не одна. Дорогу покажу. — Велена усмехнулась. — Не думай, старая, а ноги еще носят. И глаза видят. И тени меня знают, не тронут.

Алиса вздохнула с облегчением. Значит, печь пока без извести, но на глине — уже хорошо. А там, глядишь, и до холодов недолго.

— Спасибо, — сказала она. — Я принесу, что скажете. За совет. За помощь. За все.

— Не надо мне ничего, — отмахнулась Велена. — Ты лучше живи. И людей корми. И того, кто ребеночка твоего убил, найди. И накажи.

Алиса вздрогнула, будто ее ударили.

— Откуда вы…

— Я вижу. — Велена повторила эти слова, и в них было все: сила, знание, проклятие и дар одновременно. — Ты эту боль носишь, как платье чужое. Но она теперь твоя. И тот, кто это сделал, должен ответить.

Она наклонилась ближе, и глаза ее в полумраке блеснули странным, нечеловеческим светом.

— Только осторожно. Сильные у него покровители. Очень сильные.

— Кто? — Алиса подалась вперед, чувствуя, что сейчас услышит что-то важное. — Назовите.

— Не сейчас. — Велена откинулась назад, и свет в ее глазах погас. — Рано тебе. Окрепни сперва. Людей собери. Веру заслужи. Силу набери. А потом и врагов считать можно.

Она встала, прошаркала к полке, сняла с нее узелок — холщовый, перевязанный бечевкой, — и протянула Алисе.

— Тут травы. От хвори, от слабости, от порчи. Грибы сушеные, каравай. И немного соли — у вас, поди, соли нет? То-то. Соль в этом мире дороже золота. Бери.

Алиса приняла узелок, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Странное дело — старуха, которая видит ее насквозь, которая знает, что она чужая, вместо того чтобы гнать — помогает. Дарит. Спасает.

— Велена… а вы почему… почему вы добрая?

Старуха усмехнулась — и усмешка эта была страшнее любого проклятия.

— Добрая? — переспросила она. — Кто ж тебе сказал? Я злая, просто справедливая. А тебе помогаю, потому что ты — шанс. Для всех нас.

Она помолчала, глядя куда-то мимо Алисы, в темный угол избы, где, казалось, шевелились тени.

— Давно здесь не было человека с огнем. Все гасли, гнили, прогибались. А ты — нет. Ты гореть умеешь. — Она перевела взгляд на Алису, и в нем было что-то похожее на материнскую гордость. — Посмотрим, что из тебя выйдет.

Она подошла к двери, открыла — снова без усилия, будто дверь сама ждала ее руки. Снаружи лился серый, осенний свет.

— Иди. Кот твой останется, погреется, потом догонит. — Она глянула на Леву, который даже ухом не повел. — А ты иди, пока свет есть.

Алиса вышла на крыльцо, и лес встретил ее тишиной.

Но тишина эта была другой, чем на тропе. Не настороженной — задумчивой, уважительной, будто лес признал в ней свою. Солнце, пробившись сквозь тучи, осветило поляну косыми лучами, и Алиса вдруг заметила то, чего не видела раньше: вокруг избушки, по самому краю, росли цветы.

Несмотря на осень, несмотря на близкие холода, они цвели — синие, крупные, незнакомые, с длинными стеблями и узкими листьями. Они росли ровным кругом, будто кто-то посадил их специально, будто они охраняли избушку от невидимых врагов.

— Что это? — спросила Алиса, обернувшись.

Велена стояла в дверях — маленькая, сгорбленная, но почему-то казавшаяся огромной, как сама земля.

— Огоньки, — ответила она. — Там, где ты их посадишь, земля родить будет. И зло не пройдет. Только не рви. Семена возьми.

Она протянула руку — в морщинистой ладони лежала горсть мелких, черных, как маковые, семян.

— Посади у печи. Когда печь сложишь — в первый замес глины добавь горсть. И у печи посади, с южной стороны. Будут цвести до снега, а на будущий год разрастутся. И тепло в дом принесут. И защиту.

— Сажать сейчас?

— Весной. — Велена качнула головой. — Храни в сухом месте, в темноте. Пригодятся.

Алиса спрятала семена за пазуху, в самый надежный карман, застегнутый на деревянную пуговицу. Потом поклонилась старухе — почему-то в пояс, как в детстве бабушке кланялась, когда та поила ее травяным чаем от простуды.

— Спасибо, — сказала она просто. — За все.

— Иди, — повторила Велена. — И помни: ты не одна. Даже когда кажется, что одна. Есть те, кто видит. Есть те, кто ждет. Есть те, кто верит.

Дверь закрылась — тихо, без скрипа.

Алиса постояла на крыльце, вдыхая лесной воздух, в котором теперь отчетливо слышался запах тех самых синих цветов — сладковатый, чуть терпкий, не похожий ни на что. Потом шагнула в лес, на тропу.

Лева догнал ее уже на середине пути. Вынырнул из кустов, отряхнулся от налипших листьев, потерся о ноги — мол, я с тобой, никуда не делся, просто грелся у печки, ты же не против.

— Ты слышал, Лева? — спросила Алиса, когда они вошли в лесную глубину, где деревья смыкали кроны над головой, пропуская лишь редкие капли света. — Она знает. Про все знает. И не боится. И помогает.

Кот муркнул — мол, слышал, конечно, я ж не глухой, и вообще, я тебе сразу говорил, что здесь все не просто так.

— Странный мир, — сказала Алиса, останавливаясь на миг и глядя на небо, которое снова затягивало тучами. Серые лохмотья плыли с запада, обещая новый дождь. — Странные люди. Но, кажется, здесь можно жить.

Она сжала в руке узелок с грибами и травами — подарок Велены, за пазухой чувствовалась соль, в кармане лежали семена синих цветов, в голове роились новые знания. А в сердце — там, глубоко, куда даже она сама боялась заглядывать, — разгоралось странное, теплое чувство.